Владимир Николаевич Васильев 
Парламентеры [сборник]

Васильев, Владимир. Сборники – 0

Аннотация

Непросто быть прогрессором, когда рядом с тобой живут не желающие расставаться со Средневековьем эльфы и гномы. Особенно если они – тоже прогрессоры, ведущие собственную хитроумную игру. И того хуже, если эльфам, давно не участвующим в делах возмужавшего человечества, вдруг вздумается протянуть руку помощи младшей расе. Да и сами люди, порываясь цивилизовать чужую планету, запросто способны нарушить ее природную гармонию или так повлиять на инопланетян, что потом хоть ноги уноси. И даже война с чужими может принять странный оборот, если среди доблестных космолетчиков затешется обычный зоотехник. Как бы то ни было, встречи миров сулят немало приключений и курьезов.

Владимир Васильев
Парламентеры (сборник)

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав. 

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Парламентеры

Лес вставал впереди – огромная темная стена на фоне близкого заката. Он начинался здесь, на границе людских земель, и простирался до самого океана на северо-западе. Дикий и древний, как сама вечность.
Кардиган поправил перевязь с оружием и обернулся – три мечника и два арбалетчика выжидающе глядели на него.
– Ну что? – сказал Кардиган почти весело. – Время! Двинули!
И первым зашагал к лесу.
Мечники и арбалетчики последовали за ним.
Приминая траву, отряд пересек плоский луг, обогнул одиноко торчащий в полуфарлонге от опушки холмик и вскоре вышел к кривоватой глубокой балке, которая вклинивалась в чащобу и сразу же терялась из виду. Кардигану как-то довелось спускаться в нее, поэтому он знал, что юго-западнее балка тянется вдоль холмика с противоположной от отряда стороны и в конечном итоге сваливается к речушке Лее. На северо-восток по балке никто не ходил. В смысле – из людей не ходил. Туда, где начинался лес, люди не суются.
Потому что в лесу живут эльфы.
К ним Кардиган и шел. И вел небольшой отряд. Впервые он вел отряд сам, а не шагал за предводителем.
Что ж… Все когда-нибудь случается в первый раз.
Старое кострище совсем рядом с опушкой все еще отлично просматривалось, а вот одно из двух бревен кто-то утащил. А возможно, просто сжег.
– Стоп! – скомандовал Кардиган. – Пришли!
Дорожные мешки тут же были сброшены с плеч; добыты мех с водой, холодная телятина и все еще теплый хлеб. До заката оставалось добрых полтора часа.
Кардиган присел на бревно, поправив неловко висящие при поясе мечи. Лес равномерно шумел на слабом ветерке. С жужжанием пролетел овод, повитал над шлемом и в конечном итоге примостился на сапог Кардигану.
«Дурень, – подумал Кардиган. – Сапог хоть и яловый, но крови ты там хрен сыщешь…»
Овод потыкался хоботком в сапог еще секунд двадцать, пришел, видимо, к аналогичным выводам и с жужжанием улетел к трапезничающим ратникам. Вскоре один из мечников звонко хлопнул ладонью по шее – скорее всего, этого хлопка овод не пережил.
Жуя телятину с хлебом и запивая обыкновеннейшей водой, Кардиган мысленно готовился к переговорам с эльфами. Как-то они пройдут сегодня, переговоры? Хотелось надеяться – удачно. Хотя что значит – удачно? Скорее всего, все сложится как обычно: эльфы вежливо откажутся от всех предложений, продлят, предварительно пообсуждав, торговые соглашения и снова канут в свой загадочный лес, куда людям путь однозначно заказан.
А уж в этом сомневаться не приходится: за последние пять лет люди совались в лес лишь дважды. Сначала беглый убийца Приум, удирающий от тюремной стражи Глабстенбурга, не нашел ничего лучше, нежели свернуть с северного тракта к лесу. Его труп эльфы-дозорные выбросили из кустов на опушке уже через два часа. Горло Приума прошивала одна стрела, а из правого глаза торчала другая. А недавно какие-то заезжие торговцы древесиной с южного побережья затеяли порубку чуть севернее деревни Шелест. Зачем им понадобился свежий, а не покупной лес – никто так и не узнал. Эльфы тогда потребовали отступные за десяток сваленных сосен и дубов, причем немалые. И пришлось платить, куда деваться…
До разговора с людьми эльфы снисходили только один раз в году: а именно в день ламмас, шестого августа по человеческому исчислению. В любой другой день можно было ожидать на опушке хоть до посинения – никого из эльфов увидеть все равно не удалось бы. Да и углубись в лес – тоже, скорее всего, не удалось бы увидеть. Тихий щелчок тетивы, короткий свист оперения – и привет… Стрела в глазу. Или в шее.
Впрочем, на людские земли эльфы в свою очередь не совались. Они вообще не выходили из леса, словно могли оставаться живыми только там, под сенью вековых деревьев.
Солнце постепенно утопало в ветвях. Близилось время сумерек.
Как обычно, появление эльфов люди прозевали. Вроде только что никого не было, и вдруг р-раз – к кострищу подходят четверо. Все высокие, стройные, длинноухие, укутанные в плащи. Двое несут короткое и с виду весьма тяжелое бревно, один охапку дров, а предводитель, которого Кардиган знал, – понятное дело, налегке. В волосах предводителя торчит длинное раскрашенное перо.
Старшего – во всех смыслах – эльфа звали Иланд.
Кардиган вскочил; его примеру невольно последовали ратники.
– Рад видеть посланника людей на кромке Леса, – негромко сказал Иланд.
Кардиган затеял было цветистое приветствие на нижнем сейдхе, но эльф почти сразу перебил его:
– Не трудись, молодой посланник, я в достаточной мере владею языком людей. Извини, что прервал.
Иланд подал знаки своим сородичам – принесенное бревно упокоилось напротив того, на котором только что сидел Кардиган, а между бревнами почти мгновенно запылал небольшой костерок.
– Присядем, – предложил Иланд и, поддернув плащ, опустился на бревно.
Присел и Кардиган.
– В прошлый раз ты был в свите парламентера, – задумчиво сказал Иланд. – А где достопочтенный мэтр Брокли?
– Достопочтенный мэтр Брокли теперь наместником в Глабстенбурге, – охотно сообщил Кардиган, и это было почти правдой. – Обязанности капитана парламентеров с недавних пор возложены на меня. Кардиган, к вашим услугам, саэдде Иланд!
Произнося это, Кардиган снова встал и поклонился, отступив, впрочем, от формальной церемонии – шляпы все равно не было, а размахивать шлемом было как-то неловко. Иланд ограничился тем оскалом, который у эльфов сходит за улыбку.
Кардигана всегда поражал этот эльфийский оскал – в общем выражении лица не менялось ничего (о глазах и говорить нечего), только губы чуть искривлялись, обнажая одинаковые мелкие зубы.
– Что ж… – сказал Иланд равнодушно. – Кардиган так Кардиган. Мэтр Брокли тоже недолго приходил сюда – всего восемнадцать лет.
– С чего начнем? – поинтересовался Кардиган.
– С торговли, – Иланд чуть склонил голову, отчего его остроконечные уши стали особенно заметны. – В этом году мы намерены закупить на треть больше муки и вдвое больше овощей.
Кардиган немедленно воспользовался предоставившейся возможностью:
– Саэдде Иланд, в очередной раз осмелюсь напомнить вам, что зерно и овощи проще выращивать самостоятельно, зерно потом молоть…
– Мы не станем ничего выращивать и, тем более, молоть, капитан, – прервал эльф. – Нас вполне устраивает мука и овощи, которые мы покупаем у вас. К тому же, для земледелия и устройства мельниц требуются свободные от Леса участки, а без особых причин уничтожать Лес не в наших правилах.
– Но ведь вы продаете нам древесину! – попытался затеять полемику Кардиган. – Значит, все равно вам приходится валить деревья.
– Но не все подряд и не на одном определенном пятачке, как это делают ваши недалекие кметы, – ответил эльф не задумываясь.
Кардиган вздохнул. Он уже хотел было еще разок извиниться за дурацкую выходку купцов с юга, но Иланд принялся перечислять поправки к торговому соглашению и пришлось скрупулезно записывать каждый пункт на свитке дрянной грязно-желтой бумаги.
Это было непростое занятие – Кардиган впопыхах сломал два пера и едва не опрокинул чернильницу.
Незаметно навалились душные летние сумерки – ветер к закату совершенно улегся. Налетело комарье, однако по какой-то неведомой причине около костра их не было совершенно и не дым был тому поводом: дрова, принесенные эльфами, горели вообще без дыма.
Пока предводители занимались соглашением, ратники Кардигана и дозорные-эльфы перекинулись лишь несколькими словами. Еще будучи в свите мэтра Брокли, Кардиган пытался разговорить кого-либо из эльфов-дозорных, но тщетно: на конкретные вопросы те отвечали односложно, а поверхностный треп вообще пропускали мимо ушей. В их миндалевидных оливкового цвета глазах Кардиган не мог прочесть ничего, кроме общего равнодушия с легкой примесью не то сочувствия, не то снисходительности.
Удивительного в сочувствии или снисходительности было немного: с точки зрения эльфа, любой человек – вроде бабочки-поденки. Сегодня есть, а завтра умрет от старости. Мэтр Брокли говорил, что Иланду больше полутора тысяч лет. И по меркам эльфов он еще отнюдь не стар – в самом расцвете, который, кстати говоря, тоже неизвестно сколько длится. Может, еще полторы тысячи лет, а, может, и втрое дольше.
Наконец разобрались с соглашениями. Пора было переходить к главному – с точки зрения Кардигана.
– Саэдде Иланд! – обратился к собеседнику капитан. – Поскольку торговые дела мы уладили, не премину в очередной раз сообщить, что жители Глабстенбурга, да и вообще люди, готовы оказать вашему народу любую вообразимую помощь. Возможно, мои суждения поверхностны, но, замкнувшись в тесном мирке леса и отрезав себя от остального мира, народ эльфов невольно застыл в развитии…
– Мой юный друг, – снова прервал Кардигана Иланд. – Мы с тобой общаемся впервые, поэтому я лучше повторю то, что говорил и мэтру Брокли, и его многочисленным предшественникам и, смею заверить, стану повторять всем, кто окажется на твоем месте в ближайшие сотни лет. Запоминай крепко, капитан Кардиган.
Первое. Не вам, людям, судить о развитии и застое, ибо видите вы лишь начало ваших дел и не представляете последствий их. Любая задетая травинка неминуемо бурей отзовется в будущем, но наблюдать это способны лишь мы, да еще гномы с востока, наверное.
Второе. Тесный мирок Леса во много раз огромнее, богаче и удивительнее земель, которые вы изуродовали плугами и телегами, и мы не собираемся предавать Лес той же участи, которая постигла равнины Этельваэрнэ. Равнины мы уступили вам. Но Лес не уступим.
Третье. С чего вы, люди, взяли, будто нам нужна помощь? Мы сотни лет прекрасно жили без вашей муки и без вашей капусты. Да, выпечка и свежий салат вкусны, но не они являются основой нашего бытия. Луки наши туги, стрелы наши остры и точны, а песни Леса звучат от ваших равнин до самого океана. Народ эльфов счастлив. Нам не нужны ваши телеги и ваши мельницы, потому что нам некуда их приспособить. Некуда и, главное, незачем.
И, наконец, четвертое. Если предположить, что народ эльфов когда-нибудь настолько ослабнет и выродится, что станет нуждаться в помощи людей, кто-нибудь из нас обязательно будет ждать капитана парламентеров на этом самом месте, пока помощь не придет. Ты понял, Кардиган?
Иланд не лгал: все это Кардиган действительно уже слышал. Даже не однажды: мэтр Брокли терпеливо и размеренно предлагал помощь замкнувшимся в лесу эльфам каждый год, и Иланд неизменно отвечал так же, как и сегодня, разве что покороче.
– Я понял, саэдде Иланд. И все же знайте: люди не враги вам. Возможно, мы заняли земли, некогда принадлежавшие вам, но ведь когда пришли мы, эльфы на равнине уже не жили. И если когда-нибудь наша помощь действительно понадобится, я заверяю вас: люди не замедлят ее оказать.
– Не сомневаюсь в этом, капитан, – кивнул эльф. Лицо его оставалось застывшим, как ритуальная маска. – До встречи через год.
– До встречи, саэдде Иланд! Не беспокойтесь, костер мы погасим.
– Лучше пусть это сделают мои следопыты, – проворчал Иланд, вставая.
Эльф-дозорный, тот самый, который принес дрова и занимался костром, быстро разбросал тлеющий «домик» носком кожаного мокасина, а потом без затей помочился на угли и отступил вслед за сородичами.
В лес, который эльфы всегда называли Лесом.

* * *

Углубившись в чащобу на обязательные пол-фарлонга, Иланд с отвращением выдернул из волос дурацкое перо. Сторожка дозорных виднелась в нескольких десятках шагов впереди.
– Как же мне все это надоело, кто бы знал! – вздохнул Иланд сокрушенно.
– Да знаем мы, знаем, – с готовностью отозвался Тойдаэн. – Но тебе хотя бы не приходится ежедневно упражняться с луком, будь он неладен.
– Зато мне приходится упражняться в пустопорожнем красноречии, – Иланд снова вздохнул. – К тому же я прекрасно знаю, как вы там упражняетесь с луками. В того психа, который пытался спрятаться в Лесу, вы стреляли четверть часа и ни разу не попали. Я даже знаю, кто его в конечном итоге пристрелил из импульсника и кто руками втыкал стрелы в глаз и в шею.
Тойдаэн дипломатично промолчал: Иланд действительно рассказал все как было. Человека-нарушителя действительно долго гоняли по кустам, пока всем это не надоело. В конце концов, с мертвеца ведь не спросишь, а высоким искусством некромантии владеют только маги из книжек.
– Который час? – осведомился Иланд сварливо.
– Полдевятого, – буркнули часы у него на запястье. – Секунды интересуют?
– Не интересуют…
У сторожки делегацию встречал Атормис, одетый не в архаичный плащ-невидимку, а в нормальный комбинезон и ботинки на липучках.
– Салют переговорщикам, – весело поприветствовал он четверку сородичей. – Хотите свежий анекдот?
И, не дожидаясь ответа, начал:
– Сидят в кабаке два гнома. Один говорит: никогда не думал, что эльфы такие тупые! Второй ему – это почему же? Да, понимаешь, – первый отвечает, – вчера один следопыт уронил плащ с дерева и найти не смог!
Иланд усмехнулся, а спутники его молодые так вообще радостно заржали в голос. Юмор был, конечно, специфический, но посмеяться, тем не менее, можно. Как представишь разгильдяя-дозорного, сосланного в следопыты за прогулы или опоздания, который в панике рыщет под деревом в поисках оброненного плаща-невидимки…
Н-да.
В сторожке эльфы переоделись, по очереди вымылись в душе, заодно послушав новости по трансляции. Атормис сжалился и приготовил на всех травяного чаю, а потом даже бутерброды в печке-индукционке разогрел.
– Что-то вы сегодня на взводе, саэдде Иланд, – заметил Атормис за чаем, хитро кося на шефа.
– Да утомили меня эти дикари, – пожаловался Иланд. – Ходят в кольчугах, с кое-как коваными железяками при поясе, а все туда же: помощь норовят оказать!
Атормис с готовностью хохотнул.
– Может, они от чистого сердца, – предположил Тойдаэн.
– Дружище, а что ты с их помощью делать станешь? – спросил Иланд с некоторым изумлением. – Ну, дадут они тебе чертеж дрянного арбалета на поганой бумаге. Ты что, от импульсника откажешься и побежишь строгать себе арбалет?
– На кой мне арбалет? – в свою очередь изумился Тойдаэн. – Просто мне людей по-честному жалко. Ни пожить они толком не успевают, ничего. И тем не менее предлагают помощь и нам, и гномам… Не такие уж они плохие, наверное.
– Да кто говорит, что плохие? – отмахнулся Иланд. – Они просто дикари. Помнится, лет восемьсот назад всплывал в универе проект набрать на обучение людей. Однако встало дело на разработке программы: никто из преподов не сумел втиснуть обязательный курс меньше чем в сто двадцать лет. На том и заглохло начинание…
– Н-да, – философски протянул Атормис. – Чудна природа. Кого только ни создала.
– Ладно, сидэ студенты! Хорош чаевничать, в город пора, мне еще отчет писать в магистратуру.
– Яволь, саэдде аспирант! – тут же вскочил Тойдаэн. – Атормис, вымоешь чашки, ладно? Не в службу, а в дружбу: мы и вправду опаздываем – у людей сегодня новый капитан приходил, Иланд ему минут пятнадцать лишних по ушам ездил…

* * *

Удалившись на обязательный фарлонг, Кардиган позволил себе стащить перевязь с ненавистными мечами-ковыряльниками.
Вот же дурацкие железки!
Капитан хотел снять еще и шлем, но было нечем: одной рукой Кардиган волочил мечи за перевязь, а во второй нес сумочку с письменными принадлежностями и исписанными свитками.
Тоже дурость. Толку с тех свитков, если всю беседу с эльфами Кардиган записал на диктофон? Однако приходилось изображать из себя каллиграфа, ибо – цель… Высокая и благая…
Вездеход сопровождения поджидал у здоровенного валуна, в незапамятные времена притащенного ледником. С некоторым злорадством Кардиган подумал, что ледник в здешних местах вряд ли помнят даже спесивые долгожители-эльфы. Леса-то тогда не было, сплошная тундра, аж до южных морей.
– Ну как? – живо поинтересовался у парламентеров водила, загодя высунувшийся из топового люка.
– Кверху каком, – буркнул Кардиган, с отвращением швыряя перевязь на броню.
– Значит, как обычно, – понял водила. – Уроды они, эти эльфы, доложу я вам!
– Но-но! – с показной строгостью приструнил водилу Кардиган. – Неча тут партнеров по контакту вербально чехвостить! Пожалел бы лучше бедолаг. Живут в лесу, лучины жгут, перья в волосах таскают. В плащах, небось, вшей – аж кишит. Ты вшей когда-нибудь видел, Марик?
– Не-а! – жизнерадостно помотал головой водила.
Мечники и арбалетчики стаскивали средневековую амуницию и вяло переругивались на предмет очередности в душ. Капитан переговорщиков по давней традиции в душ попадал после всех, ибо первым делом ему вменялось в обязанность связаться с институтским начальством по радио и доложить результаты переговоров.
Увы, ничего нового Кардиган доложить сегодня не мог. Поэтому радиосеанс прошел в целом уныло и протокольно, хотя решение эльфов увеличить закупки муки и овощей вызвало у институтских некоторое оживление.
Дав начальству отбой и выключив рацию, Кардиган облегченно вздохнул. В соседнем кресле неподвижно сидел Марик, почему-то задумчивый – обычно водила выглядел куда веселее.
– Чего нос повесил? – бросил ему Кардиган, попутно делая отметку в блокноте-наладоннике. – А?
– Да удивляюсь, – протянул Марик и встрепенулся, словно разбуженный воробей. – Странные они, эльфы. Ну почему не жить цивилизованно? Чего они за свой лес цепляются?
– Вот когда поймем, – назидательно произнес Кардиган, – тогда и растормошим их, наконец. Ибо сказано в инструкции: долг наш и обязанность вывести аборигенные народы из дикости к свету прогресса и видовому процветанию.
Кардиган умолк, в который раз попытавшись представить себе свет прогресса и покачал головой.
– Кто их только пишет, эти инструкции, – проворчал Марик, поворачиваясь к водительскому пульту. – Ну, что? К гномам? Нести свет прогресса и видовое процветание?
– К гномам, – подтвердил Кардиган. – Только не гони слишком, мне еще отчет писать в деканат. Как раз на часик.
– Ага, – радостно согласился Марик, мгновенно излечившийся от нехарактерной задумчивости, и мощно рванул с места.
Из душа послышался грохот и приглушенный мат, а из салона, где дожидались своей очереди остальные практиканты, – дружное беззлобное ржание.
«Цивилизаторы, блин, – подумал Кардиган уныло. – Сколько лет бьемся, а толку? Как жили эльфы в своем лесу со вшами в накидках, так и живут. Как сидели гномы у себя в стылых горах, как тесали камень топорами, так и тешут. Где ж мы прокалываемся, а?»

* * *

Зуммер у входа тихо прожужжал. Тьёрндаллен поднял взгляд от дисплея и выжидающе замер.
Двери бесшумно отворились, и перед главой гномов предстал один из заместителей, главный инженер проекта «Горн Сандерклиффа».
– Владыка! – начал было он, но Тьёрндаллен нетерпеливо прервал его:
– Без протокола, Даугмир.
Главный инженер кивнул и перешел на обычный дваррон:
– Спутник «Шесть» готов к запуску. Если все пройдет удачно и он выйдет на стабильную орбиту, рабочее разрешение системы глобального позиционирования достигнет десяти метров. Этого должно хватить – мы наконец-то рассмотрим, что же затеяли люди в столице.
– Да что люди могут затеять, – брезгливо проворчал Тьёрндаллен. – Очередную мега-конюшню, разве что. Меня, признаться, куда больше интересует, что затеяли эльфы на северо-западном побережье. Уж больно оно смахивает на достроечный пирс. Если у эльфов появятся авианосцы, сам знаешь…
Даугмир понимающе покивал.
– Хорошо! – Тьёрндаллен решительно хлопнул широкими, как лопаты, ладонями по столешнице. – Запуск я санкционирую, секретарь потом пришлет официальную директиву. Ты там начинай, а я пока внука проинструктирую: ему на аудиенцию с людьми-парламентариями идти, сурового кузнеца с молотком изображать. Как раз от них отделаемся к твоему докладу.
– Слушаюсь, Владыка! Прикажете идти?
– Погоди, – буркнул предводитель гномов.
Грузно встал с кресла, подошел к книжным полкам у стены, нашарил на одной из полок небольшой инфракрасный пульт. Ткнул в овальную кнопочку.
Посреди декоративной книжной полки отворился небольшой со вкусом отделанный бар. Тьёрндаллен молча взял пузатую бутылку, наполнил две рюмки и жестом подозвал Даугмира.
– За удачу! Я очень надеюсь на этот спутник, дружище. Не подведи.
– За удачу, учитель! Спутники – будущее нашего народа. Я прекрасно понимаю, как нам нужен шестой.
Зуммер у двери снова запел. Спустя пару секунд в кабинет Тьёрндаллена вошел молодой гном, как и все гномы, невысокий и коренастый. Он был одет в грубо выделанную куртку и обут в столь же грубые башмаки, а плащ, небрежно накинутый на плечи и скрепленный на груди фибулой с громадным изумрудом, был украшен старинной гномьей эмблемой – двумя скрещенными молотами на фоне языков пламени.
«Надо же, какое совпадение, – подумал Тьёрндаллен, одобрительно глядя на внука. – У людей капитан парламентеров сегодня тоже дебютирует. И только старая лиса Иланд держится на контакте уже хрен знает сколько лет. Ну, ничего! Запустим позиционирование в штатном режиме, и мир будет наш!
А люди – это ненадолго…»

© Август 2007 
Николаев 

Проснуться на Селентине

Глава первая

1.

«Назову ее Селентиной», – решил Ник.
Планета была красивая – голубовато-зеленый шар, похожий на елочную игрушку, маленькое чудо на фоне бестелесного космоса и равнодушных далеких звезд.
Ник не любил звезды. Впрочем, звезды способны любить лишь те, кто никогда не выходил в пространство. Это только считается, что космолетчики жить не могут вдали от звезд и шалеют от расстояний: без этого не сможет жить только законченный псих. Любят обычно то, чего лишены. Лишены хотя бы частично.
Космолетчики, например, любят кислородные планеты. А что еще любить? Не метеориты же…
Рейдер переходил из маршевого режима в маневровый, потом – в орбитальный; Ник, зевая, слонялся по рубке и пялился на услужливые экраны. Желтое, словно сыр, солнце какого-то там спектрального класса, искрилось, как ему и положено, да сияло. Ника оно мало заботило – спецы будут с ним разбираться, а у него, Ника то есть, свои дела. Не заботил его и узкий серпик планеты-соседки на внешней орбите. Или, возможно, спутника Селентины – Ник не стал даже уточнять. «Сядешь – все само собой прояснится», – давно усвоил Ник. Подыскать имя луне можно и позже, внизу, через сутки-другие. Куда спешить? Вдруг луна снизу как-нибудь по-особому выглядит?
Ник ввел имя планеты в картотеку и пошел выращивать разведзонды.
Рейдер был огромен – даже по меркам дальнего флота. Идеальный цилиндр полутора километров в длину, километр в поперечнике. Летающий склад. Жилой сектор на двух человек занимал едва одну десятитысячную объема. Ник, правда, летел один, без напарника. Бурундук на огромном мешке с орехами…
По идее, он должен был испытывать какую-нибудь фобию – психологи перед вылетом голосили вовсю, предсказывая всевозможные ужасы. Однако Ник ничего подобного не испытывал, разве только раздражение, когда приходилось таскаться в дальние отсеки. Вместо привычных велосипедов в промт-ангаре обнаружились некие хромированные конструкции, абсолютно Нику не известные и вызывающие ощущения, сходные с теми, что испытываешь при виде музейной бормашины с механическим приводом. Трогать их Ник не решился и ходил пешком.
Запустив зонды, Ник отправился спать, потому что делать человеку на рейдере, как правило, нечего.
Часов через десять, взбодрившись душем и подкрепившись какой-то синтетической дрянью (ясное дело, совершенно безвкусной, но зато страшно питательной), Ник долго колебался: идти ли в рубку за данными разведки или же предаться гораздо более приятному занятию – подготовить к охоте любимую винтовку, которой Ник уделял больше внимания, чем всей аппаратуре рейдера вместе взятой.
Чувство долга победило – он поплелся в рубку. Впрочем, возможно, что победила самая заурядная лень: если на Селентине неподходящие условия, никакой посадки не будет, а значит, прощай охота и регулярно являющийся в снах шашлык по-крымски. Тогда винтовку и расконсервировать не стоит, до следующей планетной системы где-то там, в пустоте, на другом конце пути длиной в несколько десятков парсек. Но списать решение, разумеется, следует на чувство долга.
Ник даже прогудел нечто бравурное у самой перепонки: «Пам-парам-пам-пам!!»
Перепонка лопнула и тут же затянулась, уже за спиной; Ник оказался в рубке. Усевшись перед терминалом, он уткнулся в экран и стал невнимательно перелистывать поступающие данные.
Так. Кислород, азот… проценты… В картотеку все, не глядя…
И зеленая рожица в половину экрана – довольная, ухмыляющаяся.
Это означало, что вид homo sapiens sapiens, оказавшись без скафандра на поверхности Селентины, не помрет ни от удушья, ни от жары, ни от радиации; ни сразу, ни потом. Если бы рожица была красной и озадаченной – тогда Ник попросту развернулся бы и улетел. Если желтой, сомневающейся, тоже улетел бы, но сначала заставил бы лабораторию сделать все замеры, а резюме немедленно скормил бы ненасытному кристаллическому мозгу.
Цифры, по-прежнему не глядя, Ник сваливал в компьютер рейдера – они сыпались в бездонную память машины и оседали там плотными слоями, чтобы скучные спецы на Земле, Венере, Коломбине или Офелии могли в любой момент запустить туда любопытную руку и выловить необходимую информацию. А какое, к примеру, магнитное склонение на Селентине, система звезды такой-то (Ник не помнил), в точке с такими-то координатами? А такое-то!
Ник вздохнул и попытался представить себе человека, которого могло бы всерьез интересовать магнитное склонение на Селентине в какой-нибудь точке.
Ничего не вышло.
Сам он запоминал только то, что действительно понадобится там, внизу.
Полный оборот вокруг оси – 32 часа. Ровно.
«Здорово!» – обрадовался Ник. Биоритм у него перекрывал стандартные земные сутки чуть ли не в полтора раза. В результате, привыкнув в рейдах есть и спать, когда этого требовал организм, на Земле Ник бодрствовал то днем, то ночью, в самое непредсказуемое время, отчего родственники приходили в необъяснимый ужас. Почему-то они были твердо убеждены, что в темное время суток непременно нужно спать, а делами заниматься днем. Ник это утверждение с негодованием отметал, но частенько сам страдал от скачущего жизненного ритма, ведь нужные ему люди ночью, как правило, предпочитали спать. Приходилось ждать утра, а на рассвете вдруг наваливалась неодолимая сонливость и зевота, Ник падал на диван и отключался до следующей полуночи…
Два континента, площадь каждого – больше, чем у Евразии.
Гравитация – 106 % от земной. Блеск.
Климат – преимущественно тропическо-умеренный. На полюсах шапки; впрочем, обе довольно скромные.
Леса. Сплошные леса – странно. И странные какие-то леса.
Технологическая активность – ноль. Стало быть, людей нет. Точнее, разума нет – поправил себя Ник.
В целом Селентина являла собой курорт. Мечту космолетчика. Природа, сафари…
Ник скопом обрушил оставшиеся данные в картотеку, сделал себе обязательную инъекцию биоблокады, подготовил винтовку и пошел выращивать посадочный бот.
Через сутки единственный человек покинул рейдер, и гигантский цилиндр погрузился во тьму, потому что автоматы включали освещение только там, где находился кто-либо из экипажа.
Нику предстояло вырастить первый на Селентине городок. На две с половиной тысячи жителей. Настоящий городок с коттеджами, пешеходными дорожками, энергетической станцией, посадочной площадкой, лабораториями, кафешками, стадионом, детским садом, школой, парком… Что еще бывает в небольших земных городках? Грузовой отсек бота до отказа был забит механозародышами, из которых постепенно разовьются здания, дороги, машины, приборы – все, что понадобится первым поселенцам. Поскольку Ник работал в одиночку, на это уйдет около года. Через несколько месяцев, наверное, Земля пришлет еще одного человека на Селентину – биолога. Когда первые коттеджи будут выращены, кто-то ведь должен будет заняться огородиками, городским парком? К приходу поселенцев даже первому урожаю полагалось созреть.
Ник вздохнул. Здорово это все, конечно. Прилетает на Селентину, скажем, какой-нибудь абстрактный Ванька Жуков. Или Джон Смит с семьей, астроном. А здесь его уже ждет новенький, с иголочки, городок и домик, а перед крыльцом во-от такенные яблоки на ветках, прямо рви и вкушай, а за углом обсерватория, развернутая по полной программе, прямо садись и спокойно работай, не отвлекаясь на бытовые мелочи, а комп даже успел принять и высветить первое распоряжение от шефа. И кофе в чашечке на столе дымится…
Покосившись на обзорник, Ник отвлекся от мыслей о городке, который покоился, еще не разбуженный, в грузовом отсеке в виде сотен одинаковых яиц-эмбрионов.
У экватора над океаном буйствовали мощные циклоны, плотные спирали облаков казались живыми. Чуть дальше к северу простиралась широкая полоса, свободная от туч, захватывая большую часть северного континента. В южном полушарии заканчивалась осень, поэтому Ник сразу устремился к северу.
Бот быстро снижался; светился слой плазмы, в которую превращался воздух Селентины, трущийся о силовой экран. Комп рассчитал траекторию и повел бот на посадку. Всматриваясь в картинку на мониторе, Ник впервые ощутил какую-то неправильность. Потом он отвлекся – автоматы потребовали, чтобы «экипаж пристегнулся», и пришлось подгонять ремни.
Бот мягко коснулся грунта, и Ник, освободившись, побрел к выходу, даже не взглянув на экраны. Перепонка внешнего люка, слабо чмокнув, расслоилась на несколько пластов, рыхлых с краю, и лопнула, впуская в бот первые запахи Селентины.
Ник замер на пороге. Пахло цветочной пыльцой, клейкими молодыми листьями и еще чем-то растительным. Но замер Ник не от этого.
Деревья.
Они были огромны. Ник никогда в жизни не видел таких огромных деревьев. Стволы метров восьмидесяти в диаметре возносили к небесам величественные кроны, и даже задрав голову, невозможно было разглядеть верхушки.
– У! – Ник схватился за комп-анализатор, наведя визор на ближайшее дерево-исполин.
Комп немедленно выдал параметры, из которых понятны были только высота, размах ветвей и диаметр ствола у основания, все остальное – сплошная ботаника. Выходило вот что: высота 5324,75 м; размах ветвей в развертке север-юг 564,2 м; в развертке запад-восток 522 м; диаметр ствола 87,6 м.
– Елочки! – Ник с уважением глянул на дерево. – Пять километров! Биологи с ума сбесятся, точно!
Проигнорировав выращенный трап, он прыгнул прямо на почву, приятно толкнувшуюся в подошвы ботинок. Повернулся, снял бот для бортжурнала, отошел метров на десять и снова снял; не удержался и тут же скриэйтил пробные оттиски. Все получилось очень красиво, прямо как на рекламном туристском проспекте. Маленькие цветные голограммы Ник сунул в карман комбинезона.
Супердеревья росли не слишком густо: между стволами влезло бы три-четыре небольших футбольных поля. Имелись и деревья нормальных размеров, выглядевшие на таком фоне скромными кустиками. Медленно поворачиваясь, Ник снял панораму в режиме видео и сунул комп в чехол. Пора было кончать прохлаждаться и приниматься за работу, по которой он даже успел слегка соскучиться.
Выбрав подходящее место, Ник вынес несколько зародышей, разложил их на положенное расстояние друг от друга и вскрыл пакет с активаторами. В первую очередь надо вырастить коттедж – наполовину жилье, наполовину лабораторию – энергетическую станцию и вездеход. Коттедж – семь зародышей, станция – три, вездеход – один. Они лежали прямо на траве Селентины – невзрачные округлые яйца размером со страусиные.
Ник хмыкнул. Именно за такие моменты он безумно любил эмбриомеханику.
С хрустом сломалась печать на первом активаторе; из недр продолговатого темного стержня исторгся предварительный импульс, и под пальцами запульсировала упругая кнопка.
– Расти! – скомандовал Ник и нажал ее. Кнопка мягко ушла в глубину стержня и зафиксировалась.
Яйца лежали точно так же, как и до этого, но Ник знал, что внутри пробудилась сложнейшая программа. Конкретно сейчас, в данную минуту, идет перекрестное тестирование. Наличие опознанной программы роста, наличие сырья, наличие дополнительных зародышей в пределах обозначенной досягаемости, наличие сервомодулей на контроле, наличие…
– Расти!
Похожая в целом, но отличная в мелочах программа запустилась в базовом зародыше энергостанции.
– Расти!
Единственный зародыш, которому предстояло вырасти в вездеход, Ник положил ближе к боту.
– Ну-с! Поброжу, пожалуй, – довольно потирая руки и держа пакет с активаторами под мышкой, он зашагал к боту, предвкушая, как сейчас возьмет винтовку и отправится в лес Селентины, пока еще не знакомый и полный безобидных загадок.
Первый зародыш проклюнулся спустя полчаса, но Ник этого не видел – он был в лесу.

2.

Когда Ник вернулся, вездеход уже вырос, станция затягивала двухскатную кровлю силикоидной пленкой под венскую черепицу, а коттедж гнал внешние стены. Станция, похоже, оживет под вечер, жилье же будет готово только завтра. Ник вздохнул: придется пару ночей провести в кабине посадочного бота. Не катастрофа, конечно, но кто же не тянется к комфорту?
Он бросил на траву тушу убитой косули. Косуля как косуля – только мех с зеленоватым отливом да рожки иной формы, чем у земных косуль. Даже повадки те же, Ник замучился подбираться к пасущейся добыче, ветер все время менялся, а обоняние у зверушек будь здоров… Впрочем, интеллект все равно победил инстинкты. Собственно, именно поэтому Ник прилетел на звездолете и охотился на никогда не покидавшую свой лес косулю, а не наоборот. «Хищник всегда побеждает», – подумал Ник, но тут же вспомнил, что человек, строго говоря, не хищник, человек всеяден. «Тем более, – подумал он. – Узкая специализация – враг разума. Побеждает тот, кто умеет приспосабливаться».
Сноровисто разделывая тушку, Ник насвистывал какой-то варварский мотивчик; руки его по локоть испачкались в крови, а перед этим он основательно извозился в траве, скрадывая добычу.
– Я являю собой образ кровожадного захватчика, – Ник ухмыльнулся. – Видела б меня сейчас Светка…
Требуху Ник отнес в сторону и закопал поглубже, мясо поставил замачиваться в холодильник, а шкурку растянул в кондише сушиться. Взял допотопный топорик вместо обычного лазера и, продолжая насвистывать, отправился за дровами.
– Да, – глубокомысленно сказал он кривому деревцу, отчего-то засохшему на корню. – Никогда травоядным не стать разумными. Разум – удел охотников.
Топорик взметнулся и пал. Сухая древесина брызнула желтоватыми щепочками, а отчетливое тюканье разнеслось далеко окрест.
Срубив дерево, Ник поволок его к боту.
– Все, граждане, – он на секунду повернулся к лесу. – На Селентину пришли люди. Покоя больше не будет, и не надейтесь.
И поволок дрова дальше.
Вездеход уже завершил рост, до вечера вполне можно успеть его оттестировать. Маслянисто поблескивающий металлокерам был теплым и шершавым на ощупь. В салоне пахло хвоей и свежей пластмассой. Ник пошевелил ноздрями, втягивая воздух.
– Вот он, запах цивилизации, – патетически воздел руки и плюхнулся в кресло перед пультом. Притянул клавиатуру и запустил реактор. Вездеход ожил. Ник даже не сомневался, что машина в полнейшем порядке. Вот если бы яйцо росло до утра, сожрало бы пару кубов почвы, а вездеход пах серой, тогда бы Ник погонял его как следует и, скорее всего, свернул бы в сырьевой зародыш, активировав предварительно новый. Чем быстрей вырастало его детище, тем больше уверенности в полном детища здравии. Закон эмбриомеханики.
Когда начало темнеть, Ник развел костер. Иссохшие дрова сгорали, превращаясь в жарко тлеющие угли. Близилась ночь, первая ночь на Селентине, и Ник хотел, чтобы она надолго запомнилась.
Потом он деловито вертел над жаром шампуры и поливал шашлык вином; угли сердито шипели. Ветер упруго шумел в кронах супердеревьев, звук доносился откуда-то высоко сверху, из самого поднебесья, и это было очень непривычно. У земли ветра совсем не чувствовалось, наверное, ему трудно было сюда спуститься с высот. Еще доносился многоголосый стрекот. Ник вдруг подумал, что на деревьях такого размера и цикады должны обитать соответствующие. С человека величиной. Или даже больше.
– Эге-гей, насекомые! – заорал он озорно. – Это я, Никита Капранов, хомо сапиенс сапиенс, Земля! Встречайте!
Цикады скворчали, как и раньше, – до пришельца из другого мира им совершенно не было дела.
От мяса на шампурах растекался умопомрачительный запах. Ник выпил еще вина и уселся в любимое плетеное кресло, которое всюду возил с собой, на каждый проект. Оно повидало уже шесть миров, ныне активно заселяемых. Селентина стала седьмым.
Первый вечер под этим небом вполне получился. Ник с удовольствием поел пряного шашлыка, пропахшего дымом, выпил полторы бутылки «Хванчкары» и, довольный, завалился спать в грузовом отсеке бота. Можно было устроиться и в вездеходе, но Ник не любил упираться ногами в гулкий плексовый колпак – а во всю длину на сиденье он не помещался.
Утром Ник бодро попрыгал у бота на травке, отжался раз пятьдесят, опрокинул на себя с полведра холодной воды и, мурлыкая, словно объевшийся сметаной котище, пошел смотреть на станцию и почти готовый коттедж. Станция выросла целиком; на красновато-коричневой, под миланский орех, стене присохла валлоидная пленка со сморщенным активатором.
– Лентяища, – любовно проворчал Ник, – не могла эти двести грамм куда-нибудь пристроить?
И подумал: «Нужно будет проверить программу роста энергостанции. Неужели там нет органов с валлоидными вкраплениями?»
Обычно зародыши съедали все сырье вокруг себя, даже собственную оболочку. Потому что из камней и чернозема те же валлоидные цепочки еще нужно синтезировать, а тут уже готовые под боком, бери и втискивай, куда нужно…
Внутри станции пахло озоном и той же, что и в вездеходе, пластмассой. Ник пнул дверь и вошел в пультовую. Ряд экранов слепо таращился на него.
– Привет, родимый, – сказал Ник с подъемом. Привычку беседовать с подросшими зародышами он перенял у своего босса, вечно печального Пита Шредера, легенды эмбриомеханики. Ник полтора года стажировался в его саутгемптонском центре.
Повертевшись в кресле и подогнав его под себя, Ник слинковал местный комп с корабельным и прогнал предварительные тесты. Результаты были вполне утешительные: зародыш вырос почти без сбоев, пара огрехов в генераторной, почему-то не работающий кондиционер в комнате отдыха и непрозрачное окно в предбаннике-прихожей. Сходив за ремонтными зародышами – с виду такими же матовыми яйцами – он вручную запустил нужные куски программы и активировал ремонт через комп. Непрозрачный стеклит в предбаннике держался весьма крепко, и Ник изрядно помучился, пока его вышиб.
До обеда он ползал по базовой программе роста этого типа станций и искал в структурных потоках запросы на валлоидные цепочки. Запросы попадались, но куда зародыш отправлял синтезируемые порции, Ник долго не мог отследить из-за кольцевых ссылок. Ругаясь и проклиная бесхитростного программера, Ник прокручивал запросы раз за разом и, наконец, нашел сбой: чертовы ссылки, вместо того чтобы адресовать готовые цепочки на активные зоны, пересылали туда весь синтез. Когда валлоиды требовались в другом месте, синтез тут же переезжал в новую область, так и не завершив прокладку в прежнем потоке. А едва началась доводка, синтез шел уже из накопленного резерва, посторонние материалы зародыш к тому моменту перестал усваивать, поэтому и не тронул подсохший активатор на остатках оболочки. Дурацкий эффект, неудивительно, что его никто не предвидел.
Обозвав неведомого программера ламером, Ник вылизал процедуру запросов, убрал к черту кольцевые ссылки, заменив их стандартной адресацией на зоны первичного накопления. Вышло несколько длиннее, зато на порядок надежнее. Осталось накатать гневный отчет и отослать исправленную программу боссу. С ядовитыми комментариями, разумеется. Ник прямо видел, как неподражаемый Питер неподражаемо вздыхает и печально глядит в лицо взъерошенному и злому программисту.
«Хорошо бы его из отпуска вызвали», – подумал Ник мстительно. И тут же представил: вот приехал он, Никита Капранов, в отпуск после Селентины, валяется себе на пляже под Ай-Данилем, и тут в исправленной им сегодня программе всплывает какая-нибудь непредвиденная фича, которая на самом деле, скорее, баг, и его вызывает неподражаемый Шредер и неподражаемо вздыхает, печально глядя Нику в лицо… Бр-р-р!!
– Ладно, – милостиво согласился Ник. – Не буду ругаться в отчете.
Хоть принцип «ламерс маст дай» Ник старался свято соблюдать, приходилось иногда идти на уступки собственному негодованию. Впрочем, в программе были и свои приятные места: несколько остроумных решений в управлении синфазировкой Ник очень даже поприветствовал. Да и вообще, в принципе, все было написано достаточно грамотно и не без изящества, просто парень этот незнакомый, скорее всего, не прикладник, а структурщик. Лабораторная мышь, в поле выезжал, небось, только на практике, вот и прокалывается в самые неподходящие и неожиданные моменты.
После обеда (плов с тмином из той же косули и бокал малаги) Ник засел в рубке бота, пересылая отчеты на Землю через ретранслятор рейдера. Коттедж отправился смотреть уже под вечер.
Тут работы по доводке накопилось куда больше, и спать он пошел глубокой ночью, так и не реанимировав ущербные кухонные автоматы.
За следующие два дня Ник вырастил только линию энерговодов, а остальное время без передыху возился в коттедже, но зато оживил абсолютно все, даже водопровод. Подключив новорожденный дом к станции, Ник победно взвыл и принялся перетаскивать вещи из бота в новое жилище. Вездеход он загнал в ангар левого крыла, чтоб не торчал у крыльца на манер памятника механизированному человечеству. Утром обнаружилось, что в набор оборудования лаборатории входил не привычный комп класса «Фрип», а некое тайваньское чудо, кривое до невозможности и вдобавок совместимое только с азиатским софтом по подращиванию. Ругался Ник очень долго, попутно в уме прикидывая, что проще: демонтировать «Фрип» с бота или вырастить новый? Решил вырастить.
Он не очень удивился: дальний флот – рассадник бардака. Так всегда было и пребудет, скорее всего, во веки веков, аминь. Проклятия в адрес комплектовщиков давно уже стали обыденностью в любом проекте. Даже, скорее, традицией.
О супердеревьях и охоте Ник, что и неудивительно, на некоторое время начисто позабыл.

3.

В следующий раз на охоту Ник выбрался только через неделю. Коттедж потихоньку утрачивал запах свежевыращенного механа, а сам Ник постепенно привыкал к новому жилью. Любимое плетеное кресло прочно обосновалось на веранде, и каждый вечер можно было любоваться красотами Селентины, что Ник регулярно и проделывал, попивая вино и слушая шелест леса. Впрочем, музыку Ник тоже слушал.
На месте, где Ник намеревался заложить главную улицу городка, группками росли молодые деревья, толщиной с человеческое бедро. Навесив на вездеход захват с лучевиком, он срезал все до единого, только пеньки остались, и уволок стволы в сторону, свалив беспорядочной кучей. Потом, конечно, придется все убрать, но это потом. «Деревья высохнут, будут дрова на шашлык, целая прорва, вовек не сжечь», – подумал Ник отстраненно. Пеньки он рассчитывал выкорчевать завтра, когда велит зародышам: «Растите!» Или сначала на охоту сходит, а потом выкорчует. «Надо будет навесить на вездеход нож-бульдозер…»
Наутро, дорассчитав наконец топологию первой улицы, Ник скрупулезно установил группы зародышей, активировал их и в полдень отправился в заросли, прихватив, естественно, винтовку.
В прошлый раз он ходил на север от места посадки, сейчас отправился на запад. Лес совсем не отличался от привычного Нику, если не брать во внимание громады супердеревьев. Но они как-то и не воспринимались частью леса: стоят себе округлые, невероятно толстые столбы – и все. Только солнце Ник видел редко, да и то в просветы между гигантскими ветвями. Вот солнце как раз выглядело нереально. Ветви на большой высоте казались зеленоватым маревом, никаких подробностей на фоне неба рассмотреть было невозможно. А едва ступишь в местный подлесок – между обычных деревьев – близкие кроны тут же скрывают все необычности и чувствуешь себя вполне уверенно. По крайней мере, Ник чувствовал.
Живности в лесу хватало, но, почуяв человека, понятно, все прятались. Ник был далек от мысли, что местные звери видели когда-либо людей и прячутся именно поэтому. Просто он как достаточно далекое от природы существо производил слишком много шума. Вот и все.
Деревья были больше лиственные, с плоскими пятиугольными листьями, немного похожими на кленовые. Будь Ник канадцем, непременно прикрепил бы несколько штук на входную дверь. Впрочем, у него оставался шанс подстрелить двуглавого орла и украсить чучелом лабораторию. Только вряд ли здесь водятся двуглавые орлы. Вряд ли тут водится хоть кто-нибудь двуглавый – ни на одной планете земляне пока не встретили необычных форм жизни. Все более или менее привычное, такое впечатление, что попадаешь не на новую планету, а на неизвестный ранее материк. Нечто вроде собачек, нечто вроде кошек (размеры варьируются), нечто вроде коров и коз. Хоботные. Полорогие. Парнокопытные. Птицы. Змеи. Даже скучно как-то. Тут вот – косули, точь-в-точь как на Земле. Даже на вкус. И еще небольшие шустрые длинноухие, наверняка ближайшие родственники зайцев. Правда, энтомологи обыкновенно рассыпаются в восторгах, но кто, кроме них, настолько разбирается в насекомых, чтобы уловить разницу между земным москитом и местным кровопийцей с такой же парой крылышек и бурым ненасытным брюхом?
Ник неслышно шагал по слежавшемуся за долгие годы лиственнному ковру. Вверху кто-то беззаботно щебетал, радуясь жизни. В кустах шуршало и попискивало: дичи в округе было много. Ягоды Ник пробовать боялся: давно собирался проверить, насколько они съедобны, да все забывал прихватить анализатор из аптечки. Первое время вертел головой в поисках грибов, а потом сообразил: конец весны – начало лета, какие, к лешему, грибы? Гордый оттого, что додумался до этой, в общем-то, тривиальной мысли, Ник шагал вглубь леса.
– Вот он я, – сказал он неизвестно кому. – Дитя технологического века лицом к лицу с первозданной дикостью. Щаз что ни попадя покорять стану…
Выйдя к ручью, Ник поискал тропу к водопою и скоро нашел: узкая щель в густом кустарнике вела к самой воде, тихо журчащей и скрадывающей посторонние звуки. Ник форсировал ручей вброд и засел напротив, приготовившись стрелять. Сразу, конечно, никто не появится, подождать нужно. Но какой эмбриомеханик не приучен ждать?
И Ник замер. Охотничий комбинезон слился с окружающей зеленью. По матовой синтетической ткани медленно ползали маскировочные пятна в такт шевелению листьев на ветру.
Первым явился похожий на енота поджарый зверек с интенсивно полосатым хвостом. Явно хищник, потому что мордочка его была перепачкана кровью. Видать, только что закусил кем-то нерасторопным. Ник мысленно поздравил коллегу с удачной охотой, стараясь ничем себя не выдать. Енотов пробовать на вкус он не собирался. Зверек, налакавшись вволю, холодно взглянул на Ника, прямо в глаза, словно бы говоря: «Ну-ну…», и растворился в подлеске. Только он убрался, пришла косуля с детенышем, точно такая же, как Ник подстрелил в первый день. Матку трогать никакой охотник не стал бы, разве что вконец оголодавший поднял бы на нее или на детеныша оружие. Эти пили чутко, прядая ушами и то и дело отрывая точеные головы от воды.
А потом добыча пришла что надо: семья кабанов. Секач со свирепо загнутыми клыками, тройка свиней с выводками шустрых полосатых поросят и несколько подсвинков, прошлого, видать, года. Эти вели себя достаточно вольно, наверное, папаша при случае мог даже парочку волков построить на задние лапы. Ник прицелился в подсвинка и плавно спустил курок. Выстрел сухо отдался в чаще, свиньи шарахнулись в заросли, исчезнув, словно по волшебству. В том числе и подсвинок, в которого Ник целился.
– Что такое? – изумился он. – Промазал, что ли? С такого-то расстояния…
Перед ручьем на земле виднелись пятнышки крови, уводящие в заросли. Свинтуса Ник по меньшей мере ранил. Надо же, почти в упор бил – и не наповал. Хотя всякое на охоте случается…
Ник забросил винтовку за спину и пошел по кровавому следу. Опыт подсказывал ему: скоро зверь ослабеет от потери крови и упадет. Надо только успеть раньше остальной лесной братии, несомненно, готовой закусить на дармовщинку в любой момент.
Кабаны перли прямо сквозь густой кустарник, не разбирая дороги. Ник едва продирался, раздвигая колючие ветви руками и наклоняя голову. В самом сердце зарослей вдруг обнаружился необъятный ствол супердерева, кабаны обежали его справа. Морщинистая кора была похожа на пересохшую растрескавшуюся землю, но не производила, как земля, впечатление чего-то безжизненного. Потом дорогу перегородил верх чудовищного корня, и Ник ненадолго потерял след. Но вскоре опять набрел на кровавую дорожку.
Добыча выдохлась спустя два часа. Ник удивлялся такой силище и страсти жить. Хотя подстрели человека, затрави его, словно зверя, – еще неизвестно как человек себя поведет. Ник, во всяком случае, цеплялся бы за жизнь до последнего.
Подсвинок лежал на круглой полянке посреди каких-то местных лопухов. Еще издали Ник его почувствовал – затылок тупо заныл от всплеска чужой адской боли, но необычное ощущение тут же пропало. Вздрогнув, охотник двинулся дальше. На поляну он вышел уверенно, хотя отметил, что почему-то некоторое время не слышно птиц. Нагнувшись над бурой шерстистой тушей, Ник опасливо ткнул ее стволом винтовки.
– Готов, – констатировал он и присел на корточки, рассматривая рану.
В следующее мгновение Ник на некоторое время утратил способность дышать. Кровь течь уже перестала, но не потому, что запеклась. Рана была покрыта слоем полупрозрачной розовой сукровицы, словно над подсвинком минут двадцать работал умелый психохирург. А рядом, в траве, валялась деформированная, похожая на неровный гриб, пуля. Ее заставили выйти из поврежденных тканей, а потом упорно заживляли рану, но подсвинок потерял слишком много крови и сил и умер раньше, чем рану сумели залечить.
– Черти меня дери! – прошептал Ник, оглядываясь. Вокруг стеной смыкался лес, а за острыми верхушками обычных деревьев уходил в небеса могучий коричневый ствол. И тихо – птиц по-прежнему не слышно.
Стало вдруг страшно неуютно. Наверняка на него сейчас кто-то пристально смотрит из зарослей и, скорее всего, смотрит с ненавистью. Как на убийцу.
Но в конце-то концов! Он же охотился! Не самку с детенышем пристрелил и не все стадо положил. Одного-единственного подсвинка. Ради свежего мяса. Косулю он доел и пошел на охоту только сегодня, когда пришлось бы вновь ужинать таблетками, а кому по нраву питаться таблетками?
Подумав, что оправдывается, Ник сердито подхватил добычу за лапы, рывком взвалил на плечи и зашагал к базе. Винтовка больно давила в бок и пришлось попрыгать, устраивая ее поудобнее. Но ощущение смутной тревоги все равно не покинуло Ника, и он подумал, что в следующий раз выйти на охоту будет очень нелегко.
Птицы запели, когда он прошел полдороги. Разом, будто по команде. Плечи скоро начали ныть под грузом безжизненной туши, и Ник невольно ускорил шаг.
Он приблизился к коттеджу, огибая вчерашние пеньки. Они сплошь были покрыты молодыми побегами, словно не вчера свалил деревья Ник, а несколько недель назад. Побеги жадно ловили местное солнце клейкими зелеными листьями.
Ник замер с ношей на плечах. Когда он уходил, пеньки выглядели как пеньки: свежий срез, светлые колечки на месте бывших веток… Мистика! Не могли же побеги прорасти за пару часов, вымахать по полметра в длину да еще покрыться здоровыми листьями?! Хотя кто знает Селентину? Ник ведь не биолог, а эмбриомеханик. Он привык иметь дело не с изначальной жизнью, а с созданной людьми. Впрочем, механы можно было назвать живыми только с большой натяжкой. С тем же успехом можно назвать разумным корабельный комп. Но ведь не разумен же он обычном понимании! И программы его неразумны.
«Кто знает Селентину? – подумал Ник снова. – Вон, деревья какие вымахали, по пять километров! Вдруг такими вырастают все срезанные или срубленные?
А с какой стати? Неужели в них просыпается какая-нибудь скрытая программа?»
– Чушь, – вслух сказал Ник. – Не может такого быть.
Он добрел до коттеджа и сунул добытого подсвинка в холодильник. Вряд ли сегодня у него хватило бы духу приготовить ужин из свежатины. Нервы, чтоб их…
Пытаясь вернуть душевное равновесие, Ник влез в вездеход и за два часа извел все до единого пеньки на площадке подращивания. Даже корни отследил и сжег прямо в грунте. Даже траву обратил в сероватый пепел. Осталась голая коричневая земля Селентины.
Хмуро осмотрев результаты своей работы, Ник сходил на склад и принес с десяток охранных датчиков. Датчики, да еще его верная винтовка были единственными механизмами, которые привозились в рейд уже готовыми. Вдавливая таблетки датчиков в податливый лёсс по периметру ростовой площадки, Ник чувствовал себя гадко и неуютно. Словно совершал нечто постыдное или непристойное. Но все же активировал все датчики до единого и запустил неусыпную программу-сторожа.
«Все, – грустно подумал Ник. – Теперь даже муха к коттеджу незамеченной не пролетит. Только на мух сторож все равно не среагирует, потому что это хороший сторож. Современный».
А винтовку он запер в сейф.
Потом Ник долго бродил среди проклюнувшихся зародышей: яйца лопнули почти все; в почву из них тянулись жадные стебли эффекторов и стробоводов. Коттеджные группы уже опознались и начали вязаться в системные массивы, отдельные яйца-зародыши становились единым растущим механом. Сервис-центр пока тестировался на уровне подчиненных субъединиц, впрочем, он так напичкан мелкими приборами, что расти будет дольше всего, наверное. Громадная сеть зародышей спорткомплекса еще не осознала себя чем-то целым, отдельные массивы пока оставались независимыми. Дальше всех продвинулся легкоатлетический комплекс и футбольное поле – там и расти-то особо нечему, дорожки да стойки… А вот медицинский блок отстает, что с ним?
Ник прокрутил статистику роста: почему-то не хватало кремнийорганики и все тех же валлоидных цепочек. Пришлось подправлять программу на ходу, искать избыток в других массивах и срочно сочинять корректную переадресацию. Это несколько отвлекло Ника, и неясная тревога, захлестнувшая его на охоте, отошла куда-то на второй план.
Вечером, поужинав опостылевшей еще в рейде синтетикой, Ник засел за комп посадочного бота и поднял в небо еще с десяток зондов. Потом скрупулезно листал отчеты запущенных ранее, потому что автопоиск результата не дал, но и после этого не обнаружил ни одной странности, ни одного факта, ни одной зацепки – ничего, что можно было бы списать на разумную деятельность. Селентина была девственна и чиста, ни малейших следов технологической активности.
– Мистика, – проворчал Ник.
Все, что не укладывалось в привычные рамки и не формулировалось понятными словами, Ник называл мистикой.
Ладно. Предположим, что на Селентине есть разум. Предположим, абсолютно атехнологичный. Гипотетическая биоцивилизация. Кстати, тогда понятны попытки оживить подстреленного свинтуса и абсурдная скорость роста срезанных деревьев. Но! Разум предполагает хоть какую-нибудь созидательную деятельность. А где на Селентине…
Ник вздрогнул. Супердеревья! Они вполне могут быть искусственными, ибо трудно поверить, что эволюция пощадила бы эти исполины… Но ведь ты не биолог, Ник. Вдруг они все же естественные?
«А вдруг нет?» – возразил себе Ник.
«Хорошо, что у нас есть помимо них? – Ник пошарил в памяти. – Ничего. Только не до конца заживленная рана на мертвом подсвинке и ненормально большие побеги на пеньках, отросшие за несколько часов».
Кстати, побегов, строго говоря, уже нет, Ник их сжег.
«Черт возьми, они могут быть разумными, но еще слаборазвитыми. Биосредневековье… А супердеревья – это их замки. И периодически они осаждаются неприятелем…
Мистика. А точнее – бред. Но, с другой стороны, что знает Земля о биоцивилизациях, не изучив ни одной, потому что еще ни с одной не столкнулась?»
«Все когда-нибудь случается в первый раз, – подумал Ник, передергивая плечами. – Однако не будем пороть горячку. Просто отправим на Землю экспресс-отчет. С голыми фактами и извинениями за внеплановость».
Ник досадливо поморщился. Тут же примчатся контактеры – эти только и ждут возможности куда-нибудь влезть и что-нибудь запретить. Объявят супердеревья разумными и выгонят Ника с его недоросшими механами. А он уже успел влюбиться в Селентину. Даже подумывал назвать этот континент Светланой. Ну, если не континент, то хоть реку ближайшую…
Но если впоследствии выяснится, что здесь все-таки есть разум, Ника взгреют по первое число. Могут вообще из флота выпереть. Есть прецеденты – Гринёв, например, или Франк Даусс. Нужно ли тебе это, Ник? Не лучше ли прослыть излишне подозрительным и чересчур дотошным?
Сомнения разрешил писк дешифратора – пришла первая депеша с Земли в ответ на его базовый отчет. Ник вызвал ее на экран.
– О как! – сказал он, приподняв брови. Оказалось, что биологи буквально встали на рога от известия о супердеревьях и уже мчатся сюда, категорически требуя анализов (раздел Био-AA002, пункты с первого по двенадцатый, кои может проделать комп рейдера через аппаратуру зондов, нужно только переподчинить ему парочку и соответственно озадачить). Результаты НЕМЕДЛЕННО отослать на адрес крейсера «Калахари» и опубликовать в сети, лучше всего – в ежедневнике «Флора». Кроме того, наличествовал в достаточно вызывающей форме изложенный запрет на дальнейшую работу и обещания санкций, но тут же нашлась спасительная пометка Шредера: «Не обращай внимания, Никки».
– Во, блин, испоганят всю работу, – искренне огорчился Ник. Впрочем, биологи – это все же не контактеры. Те могли бы не обращать внимания на пометки Шредера и вообще вытурить Ника на орбиту, и он не смог бы не подчиниться.
Зато отпала необходимость ломать голову. Вот пусть и разбираются с заживлением ран и аномальным ростом побегов. А он, Ник, займется городком. И будет посылать биологов ко всем чертям, свалив на них заодно и обязательный комплекс общей тест-программы Селентины.
Связавшись с компом рейдера, Ник создал автономную процессорную область, дал команду на выполнение биораздела, выделил шесть зондов, а потом пошел навешивать на эти зонды дополнительное оборудование – всяческие манипуляторы и кассеты с контейнерами для образцов.
Крейсер выйдет к Селентине через три земных недели, прикинул Ник. Надо успеть вырастить для биологов жилье и биоцентр. Сожрут ведь, если не успею. Как пить дать, сожрут.

4.

Биоцентр на шесть лабораторий он активировал прямо с утра, чтоб не оплошать перед биологами, если вдруг с зародышами что-нибудь не заладится. Потом подумал и рассчитал вторую улицу, решив не селить биологов в уже готовые коттеджи на первой, а поднять штук пять новых около биоцентра – пускай и живут рядом с работой. К похожему на краба спорткомплексу Ник присоседил пару кафешек-автоматов, а десятиметровому шпилю метеостанции предстояло начать третью улицу. Закладывая все новые и новые зародыши, Ник отвлекся от странностей Селентины, в вездеход не совался с неделю, а на лес даже не взглянул ни разу. Подстреленный кабанчик так и остался лежать в холодильнике – ни времени, ни желания освежевать его и закатить шашлык или еще какие печености не случилось. До сих пор процесс роста зародышей до такой степени совпадал с хрестоматийным, что Ник даже удивлялся: обычно в полевых условиях доля зародышей, по тем или иным причинам свернутым в сырьевые, не опускалась ниже семи процентов, здесь же пришлось свернуть всего пять штук, что составляло меньше двух десятых процента. Неподражаемый Питер мог бы быть доволен своим подчиненным.
Тем временем дорос сервис-центр, и Ник теперь мог слать отчеты на Землю прямо из своего коттеджа. Да и ретранслятор он вырастил помощнее корабельного. Городок медленно, но верно обретал лицо.
Управлять процессом роста теперь тоже можно было, не выходя из лаборатории в коттедже, Ник выбирался наружу только для закладки новых улиц и строений-механов.
С момента получения депеши от биологов прошло десять дней. Коттеджи для них Ник завершил еще трое суток назад, биоцентр дошлифовывал. Все это время биологи почему-то молчали. Ник удивлялся: он был готов, что его запытают просьбами исследовательского толка, но то ли запросы биологов последнее время стали ниже, то ли эффекторы зондов стали покруче. Впервые Ника потревожили лишь на одиннадцатый день. Комп на столе заулюлюкал и заверещал, как ирокез на тропе войны. Ник, отсыпавшийся после бурной ночки с закапризничавшей программой третьей энергостанции, вяло отозвался:
– Огласите…
– Телеграмма с крейсера «Калахари», – бодро отозвался комп. – Никите Капранову, эмбриомеханику второго класса, находящемуся в экспеди…
– Опусти, – поморщился Ник. – Текст давай.
Комп осекся, выдержал положенную паузу и продолжил:
– Просьба от института ксенобиологии Свилена Илкова; предмет – исследование аборигенной флоры; согласование с институтом эмбриомеханики П. Шредера – согласовано.
В интересах получения более полной информации о так называемых «супердеревьях» крайне необходимо провести дополнительные тесты по прилагаемой программе для детект-расширителя к стандартному компьютеру космолетчика. Каких бы то ни было специальных знаний для выполнения сего не требуется. Нужно только в точности следовать рекомендациям программы.
Справившись с этой работой, Вы, Никита, окажете неоценимую услугу современной науке.
Подпись: Руслан Терещенко, доцент био…
– Опусти, – проворчал Ник, вставая.
«Началось, – подумал он. – С сегодняшнего дня – покой нам только снится…»
К телеграмме прилагался необъятный драйвер. Ник сразу же слил его на свой переносной комп.
Ни одного детект-расширителя ближе, чем на рейдере, не обнаружилось, пришлось тратить несколько минут на поиск описания, час на программу и час на выращивание. За это время яйцо трансформировалось в квадратную коробочку со стандартным разъемом и усиком двухпотоковой антенны. Ник сразу заподозрил неладное и запустил полученный драйвер. Так и есть: первая же рекомендация сводилась к просьбе подчинить компу обычный зонд-леталку и два шагающих. Ругаясь пуще прежнего, Ник вызвал незанятые зонды, и тут оказалось, что для них тоже нужно выращивать комплект манипуляторов.
Короче, день улетел неизвестно на что. Ник под вечер мельком взглянул на сводку за сутки и, не обнаружив ничего срочного, решил завтра с утра предаться оказанию неоценимой услуги науке. Если только эти чертовы биологи не врут.
Он посмотрел какой-то тупой боевик времен ядерной войны, с горя хлопнул бутылку «Керкинитиды» и завалился спать.
Назавтра он встал с неясной пустотой в душе. Совершенно неохота было заниматься чужой работой, но разве оставался у него выбор? Да и босс, похоже, не прочь, чтоб Никита попахал во славу науки. Но сначала Ник все же проверил свои зародыши. У тех рост вполне ладился, и подправлять было нечего; только метеостанция потребовала еще два яйца для расширения базового массива сверх стандарта. Ник пожал плечами и принес зародыши – хочет расширяться, пусть расширяется, кто их знает, теперешние стандарты…
Полчаса ушло на то, чтобы навесить на незанятые зонды выращенные намедни манипуляторы – манипуляторы были специфическими, ими пользовались только биологи-профессионалы, и неудивительно, что Ник с ними провозился дольше, чем рассчитывал. Хорошо, хоть описание попалось толковое – бывает, на такие перлы наткнешься, что и не поймешь сразу, издеваются над тобой неведомые составители описаний или это просто ты такой непроходимый и дремучий идиот, что не можешь с ходу разобраться в самых тривиальных вещах.
После этого Ник сел за комп и вновь запустил полученный вчера драйвер. С минуту в кристаллах выделенной вычислительной области вершились таинственные процессы, сути которых Ник никогда не понимал и никогда не стремился понять. Потом шевельнулись шагающие зонды возле крыльца – Ник видел их в окно. Потоптавшись на песчаной тропинке, они вышли на дасфальтовую ленту дороги и разбежались в разные стороны – один на север, второй на юг. Тут же следом от крыльца косо взмыл в небо зонд-леталка.
И все. Больше от Ника драйвер ничего не потребовал.
– Ну, спасибо! – проворчал Ник ядовито. – Ну, добрый!
Он вышел на крыльцо. Невольно покосился туда, где еще недавно торчали из почвы подозрительные пеньки – там вовсю разрасталась дасфальтовая полоса. Выжженная земля скрылась под сероватой поверхностью будущей дороги. А сквозь дасфальт прорасти никакому дереву не под силу…
Хотя жизнь – штука поразительная. Может, тут, на Селентине, какой-нибудь особо упрямый побег сумеет взломать даже сверхпрочные связи дасфальтовых макромолекул. Тогда можно будет отослать невинный отчет шефу: так, мол, и так, имеющиеся в распоряжении материалы не отвечают по характеристикам местной специфике, срочно разрабатывайте работоспособный аналог, данные прилагаются… То-то отцы дасфальта забегают, засуетятся…
Но такого не случалось на доброй сотне миров. Ни разу. Дасфальт неизменно оказывался сильнее жизни, потому что был создан человеком по образцу живых тканей. Эдакий псевдобелковый полимер-универсал. Бионики угрохали массу средств и сил в его разработку, но, похоже, дасфальт оправдывал все затраченные средства и усилия.
До полудня Ник провозился с метеостанцией – все же интересно было: отчего это зародыш решил вырастить базовый массив сверх стандарта? Ползая по статистическим выкладкам, Ник сверял запросы с эталонными и долго не мог найти существеннных отличий. И только перед самым полуднем понял, в чем соль: в на шесть процентов большей, чем земная, силе тяжести. А это значит, что у метеозондов чуть меньший радиус охвата. Зародыш недостающую статистику решил компенсировать увеличением числа базовых зондов.
– О как! – по-хорошему изумился Ник. – Умнеем, елы-палы!
Раньше механы решали эту проблему примитивнее: увеличивали число циклов анализа. Точность при этом падала; правда, не увеличивай метеоавтоматы число циклов, от недостатка статистики точность падала бы еще сильнее. Увеличение же числа зондов влекло за собой целую лавину проблем: энергия – раз, процессорные мощности – два, новая программа с расширением потоков анализа – три, настройка индикации новых каналов – четыре… В общем, можно было долго продолжать. Растущие механы до недавнего времени с такими сложностями просто не справились бы. Новые – явно решились на риск, и не похоже, чтобы сложности особо их пугали.
«Неужели и программу новую самостоятельно сляпают? – подумал Ник недоверчиво. – Дорастет – проверю!»
Он обедал, когда детект-расширитель коллег-биологов истерически заверещал. Ник уронил ложку в миску с таблеточным борщом и помчался к компу.
На экране мигала алая строка:
«Шагающий зонд 2 атакован!»
«Шагающий зонд 2 атакован!»
Упав в кресло, Ник лихорадочно прогнал аларм-подпрограмму и вызвал полную картинку с датчиков второго шагающего. Экран мигнул, и тотчас на нем возникло изображение: зелень, трава, сучья… Изображение немилосердно прыгало и тряслось: зонд резво удирал сквозь заросли.
Ник переключился на задний обзор: там тоже шевелилась зелень. Но в неверные просветы виднелось что-то движущееся.
Не успел Ник запустить следящую подпрограмму, чтобы вычленила и прокрутила несколько раз нужные участки записи, как зонд выскочил к ручью. На голый вытоптанный пятачок, лишенный даже травы. Было отчетливо слышно, как журчит в русле вода и как шумно минует заросли преследователь. Или преследователи.
В следующий миг из зарослей появилось… появился… появились…
Ник долго не мог подобрать нужного слова.
Обтекаемый двояковыпуклый диск-линза, парящий в воздухе. На нем – толстый бочонок грязно-желтого цвета. У бочонка имелись голова с парой больших черных глаз и два шикарных уса-антенны со стопочкой пластин. Ну прям как у майского жука.
И руки у бочонка были – коротенькие и пухлые.
Следом выскочил второй диск, раза в два меньше по размерам. У этого из передней части росли шикарные, чуть изгибающиеся рога. Ну прям как у индийского буйвола.
«Я же не биолог», – поразился Ник своим сравнениям.
На втором диске сидела словно бы миниатюрная снежная баба: три шарика разного диаметра, насаженные друг на друга, и два шарика сбоку – руки.
Зонд тем временем перебредал ручей. На несколько секунд он погрузился полностью, и изображение затянулось мутной пеленой воды. Потом вновь прояснилось.
Дисков над ручьем было уже три: появился еще один, самый маленький. Этот вообще-то больше был похож на морского двустворчатого моллюска, чем на правильную линзу, а наездник его казался уменьшенной копией бочонка, но был, кажется, мохнат до невозможности.
– Вот он! Вот он! – заголосили преследователи. – Лови!
У Ника окончательно отвисла челюсть.
Голосили по-русски.
В тот же миг изображение на экране дрогнуло и провалилось вниз, словно зонд кто-то подхватил и поднял.
А потом на Ника глянуло лицо. Очень похожее на человеческое. Только глаза явно больше да уши остроконечные.
– Попался? – сказал человек довольно. – Никогда таких шныриков не видел!
Губы его шевелились, вроде бы в такт русским словам, но поручиться Ник не мог: когда он смотрел толково дублированные голливудские фильмы, тоже казалось, что американцы-актеры шевелят губами в такт русским словам.
В поле зрения влетел один из дисконаездников, заглядывая человеку через плечо. Самый здоровый. Глаза его, два черных пятна, казались кусочками космической вакуумной бесконечности.
Спустя секунду изображение, снова дрогнув, погасло, и экран заполнился самодовольным интерфейсом детект-программы. Того самого необъятного драйвера.
Это могло значить, что зонд уничтожен. Но Нику почему-то показалось, что зонд попросту отключили.
Трясущимися руками он слил запись в рабочий каталог и пошел отправлять отчет на Землю.
Все. На работе можно было смело ставить жирный крест. Теперь-то сюда точно примчатся контактеры. Одна радость: биологов с Селентины тоже попрут, как пить дать.
Ник прокрутил запись раз двадцать, не меньше. Задержал на экране лицо парня-туземца. Долго и пристально вглядывался ему в глаза.
По земным меркам парню было лет двадцать-двадцать пять. Скуластое решительное лицо; четко очерченные губы; падающие на лоб непокорные вихры… Во взгляде его Ник почему-то прочитал непонятное веселое упрямство, словно, отлавливая шагающий зонд, этот человек нарушал какой-то таинственный запрет. Цвет глаз Ник определить не смог. Зато кончики ушей, торчащие из-под темных, со странным зеленоватым отливом волос, разглядел прекрасно.
Кроме лица, зонд ничего не смог заснять, но даже сейчас можно было смело утверждать, что парень этот – гуманоид и морфологически чрезвычайно близок к землянам.
Близок, как ни одна раса освоенного космоса.
«Ну что? – зло спросил у себя Ник. – Убедился? Дождался неопровержимых доказательств, умник? Может, свин, до сих пор индевеющий в холодильнике – домашний? Любимый свин вот этого самого парня. А ты его – бабах! Из «Стетсера». Картечью. Хотя нет, не картечью, пулей. Рана ведь была всего одна».
Перед глазами снова встала наспех, второпях заживленная плоть подсвинка. Ник беспомощно таращился на слепой экран компа.
А ведь земному психохирургу понадобилось бы минут двадцать, если не полчаса, чтоб изгнать из тела пулю и затянуть поврежденные ткани. Местные умельцы справились вдвое быстрее. Или втрое.
Невольно Ник покосился в окно, на маячивший в отдалении неохватный ствол супердерева. Словно этот молчаливый исполин мог дать ответ на все вопросы одинокого, затерянного в рейде землянина.
Когда взвыли саунд-бластеры, Ник все еще находился в ступоре и от неожиданности подскочил в кресле, словно его ужалил скорпион.
«Тревога! К смотровой площадке приближаются посторонние!»
Ник вскочил. Ноги противно дрожали. Он сделал несколько неверных шагов к сейфу с ружьем и замер посреди комнаты. Вытер о брюки мгновенно вспотевшие ладони и бросился к окну.
Но из коттеджа ничего разглядеть Ник не сумел. И тогда он решительно выдохнул, усилием воли унял дрожь в коленках и направился к выходу.
Ружье он все-таки взял с собой.
Давешнюю троицу симбионтов-наездников Ник заметил сразу: они шныряли у самой границы обозначенной зоны, рядом со стволом ближнего к ростовой площадке супердерева. Едва Ник появился на крыльце, все трое на миг замерли, зависли над травой.
В тот же миг от ствола отделились сразу два силуэта; Ник прищурился. В одном он узнал того самого остроухого парня, что охотился на биозонд. Вторая – девушка, похожая не то на фею, не то на дриаду. Во всяком случае, было в ней что-то сказочное.
Ник покрепче сжал ружье. Совершенно непроизвольно.
Ему никогда еще не приходилось иметь дело с инопланетянами. Тем более – с доселе неизвестной расой.
А девчонка, похоже, выговаривала парню, причем сердито и резко. Парень пожимал плечами, совершенно по-человечески, и время от времени вставлял слово-другое. Девчонка морщилась и возобновляла гневную тираду.
Наконец они заметили Ника. Или просто снизошли до того, чтобы обратить на него внимание. Ник стоял у самого крыльца, переминался с ноги на ногу и пытался унять неприятную дрожь в коленках, которая все не проходила.
Девчонка помахала ему ладонью – иди, мол, сюда. Ник нервно сглотнул и, не зная, куда деть руки с ружьем, медленно зашагал в их сторону.
Когда Ник приблизился, парень неохотно шагнул вперед и протянул руку с добычей. Схваченный за манипулятор зонд обреченно болтался «головой» вниз.
– Вот твой шнырик, – хмурясь, сказала девчонка. – Извини, что мой брат схватил его. Это не была охота.
Она говорила по-русски, без всякого акцента. Ладони у Ника мгновенно вспотели, он едва не выронил ружье. Перехватив ружье в левую, правой рукой он осторожно принял зонд и наспех осмотрел. Зонд был включен и готов к самостоятельной деятельности. Ничего остроухий парень с ним не сделал. В смысле – ничего фатального. Тогда Ник опустил зонд на землю и легонько шлепнул по гладкому кожуху. Зонд сразу оживился, вскочил на ноги-манипуляторы и проворно побежал к крыльцу коттеджа.
– Спасибо, – чужим голосом поблагодарил Ник. – Вы понимаете меня?
Парень с девчонкой загадочно переглянулись, а самый большой симбионт-наездник радостно, как показалось Нику, запищал.
Чувствуя себя донельзя глупо, Ник лихорадочно пытался отыскать линию поведения. У него едва хватило сил на вымученную улыбку, когда под ногами дрогнула земля. Вернее, не земля, а Селентина.
Толчок был таким сильным, что Ник не устоял на ногах; он даже услышал, как заверещала в коттедже аларм-система.
«Бедные мои механы», – с тревогой подумал Ник. Во что могли развиться зародыши в условиях землетрясения, не сумел бы предсказать и неподражаемый Пит Шредер, легенда эмбриомеханики. Скорее всего, зародыши просто погибли бы. Но крохотный шанс у них все же имелся.
– Землеходы! – взвизгнула девчонка. – Наверх, скорее!
В тот же миг лужайка перед коттеджем вспухла черноземным фонтаном. А следом вспух хваленый земной дасфальт, раскалываясь и крошась, словно слюда.
И пошло. Из почвы лезли иссиня-черные лоснящиеся тела, похожие на гигантских земляных червей. Вздрогнул и покосился коттедж, но, не устояв перед исполинской силой землеходов, жалобно всхлипнул и схлопнулся, как карточный домик. Землеходы показывались на поверхности, и вновь ныряли в землю, словно это была не плотная слежавшаяся почва, а вода в стоячем пруду. Селентина судорожно вздрагивала.
Ник зачарованно глядел, как дорожка кипящей земли движется к нему, движется быстро-быстро и как-то до ужаса неотвратимо.
Он даже не успел попрощаться с жизнью: сознание оцепенело, не в силах принять увиденное.
Кто-то схватил Ника за руку и рывком дернул вверх, к небу. К смутно зеленеющим где-то вверху ветвям супердерева. Потом Ника перехватили за ногу; мир неожиданно крутнулся, и земля с небом поменялись местами.
– З-з-ззз! Хлю-хлю-хлю-хлю! Бз-з-ззж!
Звуки напоминали саундтреки компьютерных игр для самых маленьких, карапузов лет четырех-пяти. Нику даже показалось, что рядом улюлюкает мини-флиппер.
Но это оказался наездник самого большого из дисков. Тот самый грязно-желтый бочонок. Ручищи у него оказались будь-будь: мускулистые, толстые, с плоскими, похожими на лопату ладонями. Наездник держал Ника за лодыжку, вниз головой, и не похоже, чтобы это его сколько-нибудь утомляло.
Диск поднимался ввысь, вдоль ствола супердерева, и под Ником распахивалась быстро углубляющаяся бездна. Земля внизу продолжала кипеть. Несостоявшийся земной городок перемалывался, как песчаный замок под ливнем на пляже. На месте коттеджа уже щерился безобразный бурый разлом, обнаживший скрытые глубинные слои почвы. Сервис-центр обратился в неясные серые обломки на дне конического кратера. Ажурная чаша ретранслятора обреченно валялась на потревоженной почве и напоминала порванную паутину. На месте энергостанции оседало рыжее облако – освобожденная энергия ушла в недра Селентины, но на землеходов это не повлияло – теперь они буйствовали на территории почти доросшего стадиона. Первой улицы, можно считать, уже не осталось: только косые стены крайнего коттеджа-механа сиротливо торчали из черноземного месива. Когда шпиль метеостанции с грохотом надломился и рухнул на спину гигантского червяка, Ник зажмурился.
Подняли его уже на добрые полста метров. Два диска поменьше дважды мелькнули рядом и стремительно ушли вверх, обдав Ника плотным порывом ветра. Висеть головой вниз на такой высоте – радость сомнительная, Ник боялся шевельнуться. Вдруг симбионт его уронит?
Спустя вечность диск опустился на шершавую широченную полосу. Ник, успевший сочинить себе судорожную эпитафию, нервно сглотнул и повалился на коричневую поверхность. Казалось, каждый нерв дрожит и дергается от пережитого.
Ник с детства не любил высоту. И никогда не думал, что когда-нибудь будет висеть, поддерживаемый за ногу, над добрым полукилометром пустоты.
Симбионт на диске радостно жужжал, улюлюкал и булькал. Опираясь на руки, Ник приподнялся. Полоса упиралась в толстенный морщинистый ствол супердерева. И Ник понял, что он находится на одной из веток. Под самыми облаками.
Ружье он, конечно же, выронил там, внизу.

Глава вторая

1.

– Нет, – сказала Криста. – Так не получится.
Ник беспомощно поглядел на нее.
Вроде бы и по-русски говорит, а ничего непонятно.
– Но мне нужно туда спуститься! Там остались мои вещи, приборы… Связь, в конце концов.
– Внизу ничего не осталось. Да и опасно спускаться туда, куда прорвались землеходы. Вот подожди, загонят их в заповедник, тогда и спустишься.
– Криста, – взмолился Ник. – Я уже три дня торчу на этом чертовом дереве. У меня голова кружится. Я вниз хочу! На поверхность!
– Голова кружится? – удивилась Криста. – Почему?
– Потому что я не привык жить между небом и землей, на ветру!
– Ты не любишь ветер? Ну и сидел бы в дупле, там ветра нет.
– В дупле эти… как их… слизни, что ли. Бр-р-р… Лучше уж на ветру.
– Слизни тебя не тронут, я же объясняла. Какой ты капризный, Ник. Ужас.
– Капризный… Вот запихнут тебя в каюту на недельку – я на тебя посмотрю…
– Что такое каюта?
Ник вздохнул.
– Это такое дупло. Только квадратное.
– На твоем ко-раб-ле? – тщательно, по слогам выговорила незнакомое понятие Криста.
Именно понятие, а не слово. Потому что на самом деле Криста не издавала никаких звуков. Она была телепаткой. Как и все аборигены Селентины.
– Я ведь объяснял уже, это не мой корабль. Точно так же, как это дерево не твое.
– Не мое, – подтвердила Криста. – Это дерево дядюшки Влоха.
Ник непонимающе уставился на нее.
– То есть? У деревьев все-таки есть хозяева?
– Не хозяева. Опекуны. Те, кто заботится.
Это стало для Ника новостью. За три дня он успел кое-что выяснить о социуме аборигенов. Но – вот ведь парадокс! – чем больше узнавал, тем сильнее запутывался.
У селентинцев практически отсутствовало понятие собственности. На чем зиждилось их общество, Ник вообще не смог разобраться. Жили они в лесах, не то общинами, не то вообще как попало. Кочевали. Постоянных жилищ не строили. То бишь не выращивали – биоцивилизация все-таки. Ник судорожно пытался вспомнить все, чему в свое время учился на спецкурсах, и убедился, что помнит постыдно мало.
Откровенно говоря, на дереве Ник больше всего страдал вовсе не от ветра и не от слизней в дупле. Первый день он свалился от перепада давления – его за несколько минут подняли больше, чем на полкилометра. На второй стало полегче, но остался панический страх высоты. Ник не осмеливался отходить далеко от дупла, да и то только по самому центру ветви, подальше от закруглений.
За эти три дня Ник так и не пришел к однозначному мнению: кто более цивилизован, земляне или селентинцы? Слишком уж отличались они, две расы двух миров. С одной стороны, селентинцы похожи на дикарей: живут в лесу, едят плоды, ягоды, грибы, корешки всякие, иногда – охотятся, иногда – ловят рыбу. Огнем почти не пользуются. Сколь-нибудь цельного в планетных масштабах сообщества селентинцев Ник пока не углядел, но кто знает, может, оно и существует. Просто за три дня его не углядишь.
С другой стороны, ни Кристу, ни ее братца Бугу, ни даже с виду безмозглых симбионтов-левитантов совершенно не смутило объяснение Ника, откуда он, собственно, взялся. Они явно прекрасно понимали, что собой представляют звезды и что собой представляют планеты. Собственно, их больше всего заинтересовал способ, посредством которого Ник перенесся к Селентине из другой звездной системы. Выслушав путаные объяснения, Буга разочарованно протянул: «А… Реактивная тяга…» И, к тихому ужасу Ника, с разбегу сиганул с ветки, которая возносилась над поверхностью Селентины на добрых полкилометра. Разбежался, резво засеменил по закруглению ветви, а потом оттолкнулся, мелькнул и пропал из виду. Криста проявила больше интереса, причем сразу же, в лоб заметила: способом, который описал Ник, преодолевать пустоту очень долго. Ник еще более путано объяснил, что реактивная тяга суть просто маневровый режим, а маршевый режим суть цепочка нуль-переходов или пульсация, но физики Ник объяснить не сможет, поскольку не специалист.
Криста вздохнула, но без особого, как показалось Нику, сожаления.
А уж психотехника и психомедицина у аборигенов были развиты – куда там землянам!
О целях своего пребывания здесь Ник рассказывал долго и, в общем, бесплодно. Строить жилища? Но полноте, здесь ведь хватает деревьев! Люди не живут на деревьях, терпеливо объяснял Ник, люди живут в домах. А зачем? – допытывалась Криста.
Ник с ума сходил от подобных вопросиков.
– А зачем вы живете на деревьях?
– Мы не живем на деревьях, – сказала Криста.
– А где вы живете?
Криста засмеялась:
– Здесь! На Селентине. Здорово, что ты угадал ее имя, Ник. Ты, наверное, очень способный.
Похожая на фею девчонка вдруг грациозно подпрыгнула и заложила лихую мертвую петлю – в полный рост, только чуть изогнувшись. За спиной ее, как показалось Нику, затрепетало что-то полупрозрачное и эфемерное, вроде тончайшей фаты или призрачного марева, как в жару над дасфальтом. Затрепетало и исчезло. А Криста мягко опустилась на шершавую кору ветви дерева-исполина. Сохраняя горделивую вертикаль.
Точно, фея.
Скудная ее юбочка из чего-то растительного во время воздушных упражнений не сдвинулась ни на сантиметр, даже в момент, когда Криста оказалась в положении вниз головой, вверх стройными, словно у балерины, ножками. Ни дать ни взять – пупс пластмассовый, у которого юбочка просто нарисована…
Ник тяжко вздохнул. Все-таки видеть такую девчонку – испытание для любого мужика. Даже если она инопланетянка. Ник тихо радовался, что его вынужденное рабочее отшельничество только началось. Вот просиди он тут полгода без женщины – волком бы взвыл…
Кормили его то кашицей, вкусом подозрительно напоминающей мясной салат, то плодами, вкусом вообще ничего земное не напоминающими, но невероятно сытными, то вообще не пойми чем. Подавали на овальных листьях с загнутыми, как у блюдца, краями. Вместо вилок или ложек пользовались палочками с плоскими концами. Выяснив, что Ник не умеет жить на дереве, Криста весьма непринужденно продемонстрировала ему место в дупле, где можно было справить нужду. Хорошо еще, что пример не показала, а то с этих детей природы станется… Выскользнула из дупла и пропала куда-то, предоставив Нику самому вникать в тонкости.
А в дупле, как оказалось, даже ручей тек. Эдакий водопровод местного значения. И канализация заодно. Правда, в ручье была не совсем вода, но это уже детали.
В общем, Ник пытался хоть что-то выяснить об аборигенах, пока не прилетят контактеры. А свою судьбу, чтобы не шипели со злобы, Ник заранее решил объявить пленом. Форс-мажорными обстоятельствами. Ибо по инструкции любой космолетчик, убедившись, что столкнулся с инопланетным разумом, обязан свернуть все работы, по возможности уничтожить следы своего пребывания, в кратчайшие сроки покинуть место контакта и ожидать прибытия комиссии…
Что-что, а эту часть инструкции Ник помнил назубок.
Работы он свернул, равно как и следы своего пребывания начисто уничтожил. Точнее, свернул работы и уничтожил следы не он, а исполинские черви-землеходы, но какая, по сути дела, разница? Единственная проблема – ружье Ника валяется где-то там, внизу, да, может, еще какая-нибудь запретная техногенная мелочь. Осиротевшие зонды, останки эмбрионов…
Городок только жаль. Ник успел с ним сжиться. Он вообще быстро сживался с механами, которых выращивал.
А вот покинуть место контакта у Ника не было никакой возможности. То есть абсолютно. Криста просто не пускала его вниз, а каким образом спуститься с супердерева самостоятельно, Ник совершенно не представлял. Не просить же симбионтов, в самом деле? Да и слушаются они селентинцев-гуманоидов во всем. Не согласятся, поди.
До прибытия группы контакта, по подсчетам Ника, оставалось около недели. Пять местных суток.
– Криста, – спросил Ник, устраиваясь поудобнее. Он присел на неровность коры и оперся спиной о бугорок, размером с добрый вездеход. – А как получается, что вы летаете?
– Летаем? – удивилась Криста. – Разве мы летаем? Мы просто не падаем.
Ну вот. Как прикажете понимать подобный пассаж? Софистика какая-то.
– Ну, хорошо, – согласился Ник. – Как получается, что вы не падаете, даже если сиганете с ветки?
Криста наморщила лоб, задумавшись. Скорее всего, она никогда над этим не задумывалась. Все равно, что спросить у человека, как он ходит.
– Ну… – протянула она и неопределенно повела руками, словно хотела обнять что-то огромное и округлое. – Мы не позволяем Селентине себя взять, вот и все.
Очень мило. Локальная отмена законов физики. «Сим велю гравитации быть надо мною не властной…»
– А как? – допытывался Ник.
Криста некоторое время честно думала. Потом досадливо отмахнулась:
– Ник, если уж задаешь вопросы, задавай настоящие, пожалуйста!
Вот так вот. Под настоящими вопросами Криста, вероятно, подразумевала нечто вроде «зачем люди живут в домах?»
А ведь, в сущности, требования контактеров не так уж глупы, подумалось Нику. У нас, кажется, мышление совершенно иное. В принципе. Или, как выразилась бы, наверное, Криста – в корне. Тут психологи нужны. Ксенопсихологи. А Никита Капранов – всего-навсего эмбриомеханик. Правда, хороший эмбриомеханик. Но разве оттого, что он хороший эмбриомеханик, Ник хоть на йоту больше понимает психологию селентинцев?
Есть вопросы. Нет ответов. Вернее, ответы есть, но непонятные.

2.

Контактеры явились даже на сутки раньше, чем рассчитывал Ник. Причем, на селентинские сутки, которые почти в полтора раза длиннее земных. Спешили, видимо, выжимали из крейсера все, на что были способны его движители.
Вообще, это символично – мчаться к контакту с инопланетным разумом на военном корабле. Было в этом что-то от дипломатии канонерок, солидное, весомое и непререкаемое.
Где-то в поднебесье родился рокочущий звук; озадаченно притихли птицы. Ник вскинул голову, но сплошное зеленоватое марево над головой не позволяло рассмотреть ни само небо, ни идущий на посадку бот.
Что ж… На место погибшего городка навелись весьма точно.
– Криста! – заорал Ник, суматошно пританцовывая у дупла. – Ты где? Криста! Буга!
Сейчас Ник был бы рад видеть даже неприветливого братца лесной феи. Кажется, абориген Буга Никиту Капранова невзлюбил. Ревновал, что ли? Поди пойми, что селентинцы вкладывают в понятие «брат» или «сестра»…
Но Криста и Буга куда-то исчезли на рассвете, по обыкновению оставив Нику еду на листьях. Ник как раз собирался позавтракать, когда услышал идущий на посадку бот.
«Блин, – подумал Ник едва не с отчаянием. – Еще решат, что я погиб… Родным телеграмму отошлют – мама с ума сойдет…»
Относительно спуска с полукилометровой высоты у него не возникло ни единой позитивной идеи.
На крики явилась только неразлучная троица симбионтов. Зависнув в метре от Ника, они в три голоса заулюлюкали и задребезжали.
– Чего – у-лю-лю? – зло бросил им Ник. – Мне вниз надо! Вниз! Понимаете, безмозглые вы жучары…
Ник присмотрелся-прислушался и отметил, что звуки издавали только два симбионта – большой и средний. В основном – большой. Маленький вертелся рядом, но молчал.
Тяжко вздохнув, Ник прислонился к своему любимому бугорку. Гул в поднебесье постепенно нарастал.
Криста явилась спустя час.
– Эй! – закричала она, Нику показалось радостно. – Твои друзья упали!
– Упали? – встревожился Ник. Гул садящегося бота затих минут двадцать назад, причем, судя по звукам, сел он совершенно нормально.
– Ага! Упали! Плод, в котором они падали со звезд, раскрылся, и теперь они копошатся на рытвинах твоей делянки. Наверное, плод это и есть ко-рабль?
«Господи! – подумал Ник. – Да они просто сели и осматриваются! Ну, Криста, ну, дитя природы! Так и до инфаркта недолго довести».
– Нет, Криста. Корабль остался там, высоко-высоко. На орбите. А это посадочный бот.
Потом Ник забеспокоился:
– Криста, а землеходы? Там же опасно?
Тот факт, что выращивание городка селентинцы восприняли как что-то вроде возделывания огорода, Ник принял еще вчера. В конце концов, согласно своему неотрывному от природы мышлению, они даже были в чем-то правы. Хотя сравнение его, эмбриомеханика, который стажировался у самого Шредера, с каким-то там дачником-огородником все-таки немного обижало.
– Землеходов прогнали, Ник. Еще вчера вечером. Кстати, ты можешь спуститься.
– Так пошли скорее!!! – заорал Ник. – Мне нужно к своим!
– Зачем? – насторожилась Криста.
Ник запнулся на полуслове. М-да. Как объяснить этой простодушной обаяшке, что такое начальство? Что такое флот и что такое штатное расписание? Что такое устав дальнего флота, и что такое наставление по работе на внеземных территориях, и почему всему этому надлежит неукоснительно следовать? Как?
– Ну… – он протянул. – Там есть человек, который главнее меня.
– Главнее?
В зеленющих глазах Кристы светилось полное непонимание.
– Ну… Старше. Ответственнее. Информированнее. Собственно, это он послал меня сюда выращивать город…
– А! – встрепенулась Криста. – Твой наставник?
– Ну да, вроде того.
– Он упал, чтобы посмотреть, как ты справился? – догадалась Криста. – Тогда он будет недоволен.
«Да уж, – подумал Ник меланхолично. – Недоволен – просто не то слово…»
– Криста, у нас не говорят «упал», у нас говорят «прилетел».
Криста удивилась:
– Почему? Плод ведь не прилетел, а упал. Со звезд. Ну, ты понимаешь, что «упал» – это всего лишь удобная метафора? Мы вовсе не считаем Селентину центром Вселенной, просто принять ее точкой отсчета было во всех отношениях удобно.
– Я понимаю, – ошарашенно промямлил Ник. – Но у нас все равно говорят «прилетел»… Упасть – это когда полет неконтролируемый. И тогда бот… плод получает повреждения. Я могу испугаться, если услышу слово «упал». Испугаться и огорчиться.
Криста снова смотрела на него без тени понимания. Кажется, у нее в сознании не укладывалось понятие неуправляемого полета. Или это она относительно испуга и огорчения недоумевает?
– Ладно, – сменил тему Ник. – Как я спущусь вниз?
Криста встрепенулась.
– Падай… то есть лети, – велела Криста и разом вознеслась метра на три над ветвью.
Ник, понятно, остался стоять, где стоял.
Криста успела отдалиться метров на двадцать; потом оглянулась.
– Ну, что же ты?
– Криста, – беспомощно протянул Ник. – Я не умею летать… То есть я не умею не падать. Если я соскользну с ветки, я просто шлепнусь оземь и умру. Разобьюсь. Переломаю все кости.
Криста вернулась; теперь лицо ее выражало легкую озадаченность.
– То есть ты умеешь только подниматься?
– И подниматься я не умею. Я могу только ходить по поверхности. Или по какой-нибудь твердой и надежной опоре, вроде этой ветки.
– А почему?
Ник только руками всплеснул.
– Ладно, – поспешно согласилась Криста. – Не злись, пожалуйста, я просто тебя плохо понимаю. Ладно, я тебе верю. Но как-то ведь ты на эту ветку забрался? Когда пришли землеходы. Может быть, ты просто забыл?
– Нет. Не забыл. Меня сюда принесли эти ваши жуки-шнырики. Вон тот, здоровый.
Симбионт, когда о нем зашла речь, радостно завжикал и заулюлюкал.
– Шнырики?
– Да. Цапнул за ногу, принес на ветку. И бросил. А потом уже вы с Бугой прилетели.
Криста похлопала глазами – и вдруг завжикала-заулюлюкала не хуже симбионта. Все три жучары радостно заплясали над ветвью, беспрерывно скрипя, цокая, бибикая и черт еще знает каких звуков не издавая. Хотя нет, самый маленький, похоже, снова молчал, только двигался. Больной он, что ли, и оттого бессловесный? Или просто мал еще?
– Странно, – вернулась Криста к русскому языку. – А почему ты раньше не сказал? Мы думали, ты сам.
– А я думал, вы знаете, – развел руками Ник. И на всякий случай добавил: – Извини.
– Ну, – решительно сказала Криста, игнорируя извинения, – раз шнырик тебя поднял, то шнырик тебя и упадет! То есть прилетит!
«Опустит», – хотел подсказать Ник, но в голову пришла слишком уж неуместная аналогия. И он промолчал. Прилетит так прилетит. Главное, чтобы не упал…»
Не в меру активный симбионт неожиданно поддал Нику сзади под колени, и Ник, сдавленно охнув, невольно уселся на диск-линзу. Бочонок оказался у него между ног; чтобы не упасть, Ник схватился за могучие, не по росту симбионта, плечи и затаил дыхание.
Диск косо валился долу, ветвь уже пропала где-то вверху. Свистел ветер, вынуждая щурить глаза. В какой-то момент рядом мелькнула Криста в своей нарисованной юбочке и приклеенной маечке, потом средний симбионт, с рогатым диском.
А потом симбионт сделал мертвую петлю, Ник не удержался и с воплем свалился, но оказалось, что высота к этому моменту составляла едва тридцать сантиметров, поэтому в лопатки сразу же толкнулась земля. Селентина. Твердь.
И сразу вслед за этим в глазах стремительно потемнело – за несколько секунд Ника спустили с полукилометровой высоты на уровень моря.
– Оххх… – выдавил из себя Ник и перевернулся набок.
И вдруг ему разом полегчало.
– Эй! – его легонько потормошили.
Ник открыл глаза. Он все еще лежал на траве у подножия супердерева, а над ним склонилась встревоженная Криста.
– Что это с тобой? – спросила она с интонациями медсестры.
– А? – переспросил Ник и прислушался к себе. Самочувствие было в полной норме, словно его только что чинил психохирург.
Впрочем, так оно, скорее всего, и было. Криста любому земному медицинскому светилу сто очков вперед даст – Ник видел, как она затягивала царапины своему непутевому братцу. Если, конечно, можно назвать царапинами длинные рваные раны, похожие на следы от когтей какой-нибудь местной рыси.
– Фу… Встаю, Криста. Уже встаю, – пробормотал Ник, действительно поднимаясь на ноги. На миг ему показалось, что снова накатывает дурнота, но нет, все оказалось в норме.
Посадочный бот класса «Капитан» жабой льнул к Селентине метрах в восьмистах от ствола супердерева. Перепаханная землеходами почва напоминала плацдарм планетарного десанта, где недавно кипело жаркое сражение. Огромные воронки чередовались с целыми терриконами потревоженной и отваленной в кучи породы.
Бот сидел рядом с местом бывшей метеостанции.
Ник искоса взглянул на Кристу и направился к боту.
Криста сначала двинулась за ним, но потом, словно почувствовав тревогу Ника, остановилась.
– Ник! – сказала она. – Я, наверное, не пойду. Потом меня позовешь, ладно?
Стало совсем тихо, даже балаболы-шнырики заткнулись.
Ник задумался. Наверное, это правильное решение.
– Хорошо, Криста. Как я тебя найду?
– Позови. Я услышу.
– Ладно, Криста. До встречи. И… спасибо. Тебе и Буге. Без вас я бы погиб.
Криста серьезно кивнула:
– Да. До встречи, Ник. Надеюсь, твой наставник не очень рассердится.
И она легко побежала к деревьям – прямо по рытвинам и отвалам. Несколько секунд – и ее поглотила зеленая стена леса. Шнырики, разумеется, исчезли вместе с ней.
Тоскливо поглядев на бывший городок, Ник тяжко вздохнул и побрел к боту.
– Капранов! – окликнули его по громкой связи. – Стоять! Не приближайся к боту!
Ник замер.
– Тебе нужна медицинская помощь? Если да, подними обе руки вверх. Если нет, разведи руки в стороны.
Ник послушно развел руки в стороны.
– Отлично. Извини, ты сначала должен пройти карантин и дезактивацию.
– Уроды, – пробормотал Ник. – Если б не Криста и ее сородичи, никакого карантина точно не понадобилось бы…
Но, понятно, остался стоять на месте.
Теперь он заметил, что справа и слева от него на кучах вывороченного чернозема стоят десантники в легких скафандрах. Вооруженные.
Из грузового трюма бота тем временем вырулил здоровенный походный вездеход «Харьковчанка» со здоровенным красным крестом на борту. Расшвыривая гусеницами комья земли, он помчался к Нику.
Приблизился. Замер метрах в пяти. Двое во все тех же легких скафандрах полезли наружу.
– Здравствуй, Никита, – поздоровался передний.
Ник не сразу его узнал под шлемом – Николай Федорович Гребенников, флотский врач. Перед экспедицией на Селентину Ник проходил обследование именно у него.
– Чего это вы в скафандрах? – удивленно спросил Ник. – Я так разгуливаю – и ничего.
– Из-за тебя, Ник.
– В смысле?
– Ну, ты ведь имел контакт с аборигенами. Значит, карантин…
– А откуда вы знаете, что я имел контакт с аборигенами?
Гребенников замялся.
– Ник, ты же в рабочем комбинезоне.
– А… – спохватился Ник. – И действительно. Одичал я тут, Федорович, забыл обо всем и о датчиках ваших забыл. Давайте свои хлорофосы, а то я, если честно, замаялся уже в дупле жить.
– Пошли.
В корме вездехода отворился овальный люк в дезкамеру. Некий англоязычный шутник в приступе остроумия сподобился на двери намалевать череп с костями и ниже написать: «Death-camera». Единственно, что скрашивало этот безрадостный пассаж – это ухмыляющийся череп. Выглядел он ни капельки не угрожающе, а наоборот, словно подбадривал: «Держись, космолетчик!»
Ник забрался внутрь, улегся на теплый пластиковый пол и блаженно раскинул руки.
Люк задраили, и секундой позже на эмбриомеханика дальнего флота Никиту Капранова обрушился стерильный ионный душ.
– Если заразы нет, – философски заметил Ник, обращаясь к запертому люку и нарисованной мертвой голове, – ее нужно придумать.

3.

Начальник контактеров оказался субъектом на редкость угрюмым и неприятным. Лицо бледное, залысины, тонкие губы, странно бегающие глаза. Будь Ник аборигеном – ни за что не стал бы иметь дело с подобным типом. Звали начальника Геннадий Градиленко, и Ника он, похоже, невзлюбил еще до того, как впервые услыхал о его существовании.
– Значит вы, памятуя о пункте три седьмой главы наставления по работе на внеземных территориях, тем не менее не выполнили ни одной инструкции из этого пункта? – в который уже раз спросил Градиленко, глядя куда-то выше и левее Ника.
Ник сидел посредине крохотной шестиугольной каюты на легком табурете. Градиленко устроился за столом, и там ему было неизмеримо удобнее, нежели Нику.
– Повторяю, – Ник уже успел стать безучастным. – Аборигены сами вышли на контакт. У меня просто не было времени свернуть лагерь и растущие зародыши, случилось непредвиденное. Форс-мажор. Понимаете?
– Когда вы впервые установили, что Селентина обитаема?
– Достоверно – примерно за полчаса до нападения землеходов на город. В момент, когда просмотрел видеоролик шагающего зонда.
– Значит ли это, что у вас были косвенные доказательства раньше?
– Доказательств – не было. Были догадки, подкрепленные логическими натяжками. С тем же успехом я мог и ошибиться.
– Расскажите о своих догадках подробнее.
«Чтоб тебе провалиться, зануда… – раздраженно подумал Ник. – Господи, как только земля таких носит?»
– Послушайте Геннадий…
– Викторович.
– Послушайте, Геннадий Викторович! Может быть, вы сразу скажете – чего вам от меня надо? Я – эмбриомеханик. Я выполнял свою работу здесь, на Селентине. Прямых свидетельств обитаемости Селентины не было и быть не могло. Как только я столкнулся с аборигенами, я был готов свернуть городок и убраться на орбиту. Но Селентина не предоставила мне такой возможности, понимаете? Я бы просто погиб, если бы не аборигены. И я не мог самостоятельно спуститься с этого чертова дерева-переростка и именно поэтому провел почти неделю в обществе аборигенов. Поэтому, а не с целью запороть вам стандартную процедуру контакта! В состоянии вы это понять? Или нет?
Градиленко холодно воззрился на Ника.
– Извольте отвечать на вопросы, Капранов. Вы обязаны мне подчиняться.
– Обыкновенно я подчиняюсь, – заметил Ник. – И вам подчинялся. Но этот дурацкий допрос по десятому кругу начал меня раздражать.
Градиленко откинулся на спинку кресла и чуть склонил набок голову.
– Так вы будете отвечать или нет?
Ник устало взялся за виски.
– Я уже отвечал. Не один раз. За несколько дней до контакта я охотился в лесу. Подранил кабанчика, потом долго его выслеживал в зарослях. Когда выследил, оказалось, что ему пытались заживить рану. То есть, осмотрев рану, я подумал, что это похоже на заживление методами традиционной психохирургии. А вернувшись на базу, нашел пеньки деревьев, которые срезал только накануне, обросшими молодыми побегами. И это все. Вы бы рискнули на основании таких скудных и неубедительных данных делать выводы об обитаемости неисследованной планеты?
– Рискнул бы, не рискнул бы – это к делу не относится, – сухо заметил Градиленко.
– А я вот не рискнул. Но отчет, тем не менее, отправил, исправно и своевременно. Что еще вам от меня нужно?
– Мне нужно понять, почему вы не выполнили пункт третий седьмой главы наставления по работе на внеземных территориях…
– Ну, все, – рассвирепел Ник.
Он вскочил, швырнул в испуганно пискнувшего Градиленко легкий пластмассовый табурет и решительно направился к выходу. Люк он отворил увесистым пинком, так, что десантник с прикладным лучевиком у каюты невольно отпрянул.
– Э! – десантник тут же опомнился и попытался схватить Ника свободной рукой за локоть.
– Убери лапы, горилла! – рявкнул Ник во весь голос и пихнул десантника. Очень сильно пихнул, злость помогла. Десантник впечатался в переборку. Кажется, он поверить не мог, что это происходит на самом деле.
– Арестованный! Приказываю остановиться! Лицом к стене! Руки за голову! – окончательно опомнился десантник. Наверное, он навел на Ника свой лучевик, но Ник не видел этого, потому что просто шел прочь по твиндеку. Не оборачиваясь. Не станет же этот вояка стрелять, в самом-то деле?
На шум, естественно, примчались еще десантники. Ника прижали к переборке и дали знать дежурному офицеру. Когда дежурный офицер явился, Ник заявил, что будет разговаривать только с капитаном и только в присутствии на связи своего непосредственного начальника – Питера Шредера.
Градиленко из каюты так и не появился, и, возможно, именно поэтому Ника действительно повели под усиленным конвоем к капитану крейсера «Калахари».
Капитанская каюта тоже была шестиугольной, но по размерам превышала ту, где допрашивали Ника, раза в четыре.
– Арестованный Капранов доставлен, сэр! – отрапортовал сержант из конвоя. Докладывал он по-английски, отсюда и это «сэр».
Ник поморщился. В работе от конторы Шредера были и свои минусы – приходилось иметь дело в основном с англичанами и американерами. Единственные земляки на «Калахари» – и те из группы зануды Градиленко. Вот повезло-то!
– Идите, сержант! – велел капитан. С виду невозможно было сказать, злится он или нет.
– Сэр! Оставить ли конвойного?
– Не нужно, сержант. Арестованный не станет буянить. Ты ведь не станешь? – капитан обратился к Нику, и Ник мгновенно понял – не станет. В этого человека он ни за что не решился бы метнуть табурет. Потому что в каждой морщинке лица, в зрачках, в упрямом абрисе скул, в еле влезающей в мундир груде мускулов капитана читалась такая сила и уверенность в себе, что невольно хотелось съежиться.
– Есть, сэр!
– Когда потребуется, я вызову конвойного.
– Так точно, сэр!
Странно, но ответы сержанта не показались Нику данью пустой муштре. Такому капитану хотелось отвечать четко, отрывисто, и непременно добавлять в конце уважительное «сэр!»
Тем временем сержант выскользнул из каюты и затворил тяжелый герметичный люк. Ник откуда-то знал, что режим герметичности сейчас не включен. Знал он и то, что на военных кораблях использовались только такие люки – никаких перепонок. У военных свои представления о надежности.
– Что, сынок? Достал тебя этот книжный червь? – неожиданно миролюбиво спросил капитан.
– Не то слово, – сумел выдавить из себя фразу Ник. Откровенно говоря, он ожидал разноса, давления, угроз – чего угодно, но только не вот такого устало-доверительного, почти домашнего тона.
– Он и нас всех успел достать, пока мы к Селентине шли. Так что я тебя понимаю. К сожалению, он тут вроде как шишка – мне приказано оказывать ему и его людям всяческое содействие. В утешение могу сказать, что его люди – совсем другой народ, обычный и свойский. И шефа своего, опять же по секрету, совсем не жалуют. Но – вынуждены терпеть. Так что ты там натворил?
Ник вдохнул побольше озонированного воздуха, пахнущего не то пластиком, не то чуть подогретой керамикой, и одним духом выпалил:
– Да ничего особенного! Когда он в сто первый раз задал мне вопрос, на который я уже сто раз перед этим ответил, я не выдержал и запустил в него табуреткой. И направился в каюту, которую мне отвели. Но ваши орлы меня в коридоре повязали…
Капитан скудно улыбнулся:
– Ты, помнится, требовал связи со своим шефом?
Ник немного смешался:
– Да…
– Терминал там, – капитан указал на небольшой пульт в одном из шести углов каюты. – Вперед!
Ник взглянул на часы, прикинул, что в Англии сейчас около одиннадцати утра, встал, прошел к пульту, уселся и набрал в адресной строке вызов шефу. Питеру Шредеру.
Ответила заместительница – рыжая английская леди средних лет. Долорес Хиллхардт. Тоже светило эмбриомеханики мировой величины, тетка въедливая и строгая, но ничуть не вредная.
– Ник? – она даже обрадовалась. – Тебя уже отпустили эти кабинетные крючкотворы?
– К сожалению, нет, мадам. Скажите, я могу поговорить с шефом?
– Вообще-то он занят. У тебя что, проблемы, малыш?
– Откровенно говоря, да.
– Жди, – отрезала Долорес и пропала из кубического экрана.
Спустя минуту экран переключился, и из пространства над пультом на Ника взглянул шеф.
– Здравствуй, Ник. Я рад, что с тобой все в порядке. Я уже посмотрел твои отчеты – проблему с валлоидным синтезом мы действительно прошляпили. Ты молодец. Жаль, что тебе не удалось довести работу до конца.
– Спасибо, шеф, – от души поблагодарил Ник.
– Я слышал, у тебя какие-то проблемы с контактерами?
– Не то слово, шеф! Я ведь нарушил пункт три седьмой главы наставления… А до того, что мне при этом разворотили всю рабочую площадку, угробили все зародыши и выросшие механы, что сам я вынужден был спасаться на дереве – до этого им дела нет. Кстати, я арестован.
– Арестован? – брови Шредера сошлись над переносицей. – С какой стати?
– Да все с той же.
– Так! Ты на «Калахари»?
– Да.
– Побудь на связи. Кстати, откуда ты меня вызвал?
– Из капитанской каюты. Капитан был настолько любезен, что предоставил мне эту возможность.
Ник покосился на капитана – тот невозмутимо сидел в кресле и глядел в какой-то пестрый журнал.
– А… Тогда можешь не висеть на связи. Я все утрясу и сам вызову «Калахари». Сиди тихо и на рожон не лезь. Понял?
– Понял, шеф! – с воодушевлением заверил Никита. – Жду!
Он отключился и встал.
– Капитан! Честное слово – офицеры вроде вас заставляют думать о военных как о людях, а не как о солдафонах. Огромное вам спасибо!
Капитан, казалось, не обратил на его слова никакого внимания. Он отложил журнал в сторону, потер переносицу и, словно бы куда-то в сторону, сказал:
– Из-под стражи я тебя освободить не могу, сам понимаешь. Лучшее, что тебе сейчас можно предпринять – это тихо засесть в каюте. Поэтому я тебе объявляю капитанский арест. Бессрочный. Учти, без моей санкции Градиленко тебя оттуда вытащить не сможет. А когда твой шеф все утрясет – я арест сниму.
– Спасибо, капитан! – благодарности Ника не было предела.
– Конвой! – капитан обернулся к пульту.
На пульте неусыпно мигал глазок громкой связи.
– Кстати, – капитан словно бы вспомнил что-то и подошел к встроенному в переборку шкафу. Отвел в сторону дверцу, взял что-то продолговатое, замотанное в камуфлированную тряпицу. – Это, не иначе, твое?
Он осторожно развернул тряпицу, и Ник увидел свое ружье. Изрядно погнутое и слегка покореженное, но Ник узнал его даже таким.
– Мое…
– У тебя есть вкус, парень. Мои ребята его подобрали… Если б его нашел этот гриб, тебе бы пришили еще и статью о передаче аборигенам техногенных изделий из запрещенного реестра.
Ник судорожно сглотнул.
– Уляжется все – получишь обратно. Его еще можно починить.
– Спасибо, капитан.
Капитан спрятал ружье в шкаф, а в дверь как раз постучалась охрана.
– Сэр! – молодецки рявкнул давешний сержант.
– Поместить его под капитанский арест! – приказал капитан. – Без моей санкции не допускать никого. Повторяю: никого, включая офицеров корабля и гражданских лиц с любыми полномочиями. Местом содержания назначаю выделенную ему каюту. У каюты выставить удвоенную стражу, наряд назначить по распорядку. Выполняйте!
– Есть, сэр!
Сержант качнул головой, приглашая (или веля?) вытряхиваться из каюты.
На пороге Ник хотел еще раз поблагодарить, но столкнувшись со взглядом капитана, проглотил готовую уже вырваться фразу и молча зашагал прочь следом за сержантом. Чуть поотстав от Ника, шествовали два десантника с лучеметами.
«Поздравляю, Ник, – сказал Капранов сам себе. – Теперь ты дважды арестован».
В каюте он с некоторым даже удовольствием послушал, как клацнул наружный запор, и со страдальческим стоном повалился на откидную койку.

4.

Целых четыре дня Ник провел в полном одиночестве. Едой и питьем исправно снабжала корабельная линия доставки. Под койкой, которую, похоже, давным-давно не поднимали и не крепили в походном положении, обнаружился пластиковый ящик со старыми журналами. Терминала в каюте не нашлось вовсе – сначала Ник подумал было, что его просто отмонтировали. Но нет – «Калахари» оказался довольно старым крейсером, наверняка построенным еще до колонизации Офелии. Ник валялся на койке, читал журналы и ни о чем особенно не думал.
Первое время.
Но потом, на третий-четвертый день, в голову потихоньку начали лезть разнообразные мысли.
Как долго ему еще здесь торчать в четырех стенах? Вернее, в шести – «Калахари», похоже, проектировал латентный пчеловод. Все, что только можно было сделать шестиугольным или шестигранным, здесь таким и было. От формы помещений до поручней на стенах и потолке.
Крейсер может пробыть в зоне контакта сколь угодно долго, а запас автономии у такой громадины наверняка исчисляется годами. Из-под ареста Ника вряд ли освободят, несмотря на обещания Шредера. Если бы имелась такая возможность, шеф бы ее точно уже осуществил. Значит… До Земли – эта успевшая опостылеть каюта, а там – слушание дела, и прощай, дальний флот? И кто-нибудь потом перед рискованным шагом будет думать-тревожиться: «Ох, вышибут меня из флота, как Гринёва, Даусса или Капранова…»
Мрачная перспектива…
Ник вспомнил прибытие на Селентину, свои мысли о том, что космолетчики не любят космос, а любят кислородные планеты. И понял, что был тогда не совсем прав.
Может быть, он и не любил космос. Но все равно стремился туда. Мысль, что отныне предстоит сворачивать в зародыши устаревшие механы и выращивать на замену новые, посовременней; что придется безвылазно торчать на Земле, в толпе, в мегаполисе; что вряд ли теперь светит всласть поохотиться в неведомой глуши – эта мысль Ника угнетала. Подавляла все его естество. Слишком уж он привык к свободе дальних рейдов.
«Нарвался все-таки… – подумал Ник с отчаянием. – Но ведь не мог я свернуть программу, не мог, не успевал! Я Бугу увидел буквально за четверть часа до землеходов… Неужели они не хотят этого понять?»
Ник представил лягушачье лицо Градиленко и вздрогнул от омерзения и злости. Может, не стоило швыряться табуреткой? Повилял бы хвостиком, изобразил раскаяние – глядишь, и обошлось бы выговором да штрафом. А так – прощай флот…»
Но почему молчит Шредер? Он же обещал…
К вечеру четвертого дня журналы были напрочь забыты; Ник лежал на койке лицом в подушку и чуть не до крови кусал губы.
Щелчок дверного запора буквально подбросил его. Ник вскочил и застыл напротив медленно отворяющегося люка.
Вошел капитан. Плотно затворил люк и внимательно поглядел на Никиту. В руке капитан держал сложенный вдвое лист пластика, похоже – с какой-то распечаткой.
– Ну, как ты, сынок? – спросил капитан вполне нейтрально.
– Хандрю, – признался Ник угрюмо. – Выпрут меня из флота, похоже.
– А тебе бы этого не хотелось? – поинтересовался капитан. Похоже, вполне искренне.
Ник пожал плечами:
– Да привык я уже… Седьмой рейд. Я ведь двенадцать лет в космосе. Даже не думал, что это так быстро закончится…
Капитан мелко закивал.
– Да. Это затягивает, что и говорить… Вот, держи, это тебе.
Он протянул Нику распечатку.
– От шефа? – с надеждой спросил Ник.
– Наверное, – любой на месте капитана пожал бы плечами. Капитан остался неподвижен. – Я не смотрел.
Ник торопливо расправил лист.
«Ник! – гласила распечатка. – Дело сложнее, чем мне показалось сначала. Придется тебе посидеть под арестом до самой Земли. Будет процесс и следствие, но одно я обещаю наверняка: из флота тебя не отчислят. Я пригрозил свернуть сотрудничество с Управлением, если они вздумают тебя уволить, так что не распускай нюни и не мрачней. А чтоб не терять формы и не облениться – займись-ка нашей давнишней и любимой проблемой, адресацией параллельного синтеза. Если сумеешь построить корректную и работоспособную модель мультисинтезной программы, дядюшка Пит будет очень доволен… Не хандри».
И – размашистая подпись.
Ник непроизвольно расплылся в улыбке.
– Что? – невозмутимо спросил капитан. – Хорошие новости?
– Лучше не бывает, капитан! – радостно сообщил Ник. – Меня не уволят!
Капитан едва заметно улыбнулся. Похоже, он все-таки прочел распечатку перед тем, как отнести Нику. Ну скажите на милость, какому капитану громадного крейсера взбредет в голову самолично доставлять послание от шефа какому-то там арестованному эмбриомеханику из гражданских? Да еще вечером, в неслужебное время?
– Очередное вам спасибо, капитан! Скажите, а терминалом я смогу воспользоваться?
– Арестованным запрещено пользоваться корабельными терминалами…
Ник осекся. А как, собственно, он тогда сможет работать? На бумаге программу не напишешь и не откомпилируешь, и уж точно – не проверишь…
– …но в наставлении ничего не сказано по поводу личных капитанских терминалов, – закончил фразу капитан и заговорщицки подмигнул.
После чего развернулся и вышел.
Ник недолго маялся – спустя четверть часа явился щуплый вестовой с портативным терминалом под мышкой.
– Вот! – сказал он, протягивая плоский брикет Нику. Потом выудил из кармана складную антенну-георгин и установил ее на откидном столике. – Наводку от корабельной магистрали берет на ура! Работай…
– Спасибо, воин, – вздохнул Ник. – Да не падет на тебя гнев сурового начальства…
Воин продемонстрировал Нику белозубую улыбку и отправился по загадочным (для Ника) вестовым надобностям.
В каюту мельком заглянул охранник с неизменным лучевиком в волосатых лапах, громыхнул запором, и Ник снова остался один.
Впрочем, нет. Не один. Теперь он мог дотянуться до любого человека в пределах обитаемой Вселенной, до любой информации.
Потому что у него появился выход в сеть.
Ник подсел к столику, откинул крышку терминала, запитал его и подсоединил джек антенны ко входному разъему. Терминал пискнул, загружаясь; над столом развернулся призрачный кубик экрана.
Первым делом Ник подключился к родимому спеццентру в Саутгемптоне, отыскал свой холд, наколотил пароль и вошел.
– Отлично, – пробормотал он, шелестя клавиатурой.
Параллельно проверил – на месте ли шеф?
Шефа не было, рабочий день в Англии уже закончился.
– Ладно, – вздохнул Ник, загружая рабочие библиотеки и отладчик. – Параллельный синтез, говорите? Будет вам параллельный синтез от Никиты Капранова! Клянусь своей треуголкой! И только попробуйте обругать метод…
Когда Ник окунался в работу, время переставало для него существовать.

5.

Прошло суток, наверное, двое. Во всяком случае, с начала работы Ник дважды прерывался на сон. Мультисинтезные процессы поглотили все его внимание, все, без остатка. В принципе, у Ника имелось несколько идей относительно того, как возможно поддержать в растущем механе мультисинтезные процессы. От одной из них Ник и оттолкнулся, но, как водится, по мере медленного продвижения вперед стали неумолимо накапливаться мелкие и очень неудобные проблемы.
Первое: как увязать запросы пробудившейся программы с планировщиком очагов синтеза? Зародыши все одинаковые, но программы роста – совершенно друг на дружку не похожи. Будущим механам необходимы совершенно разные компоненты и в совершенно различных количествах и пропорциях. Стало быть, о жесткой планировке и речи быть не может. А дробить единый синтез на несколько субочагов – тоже не выход. Обычная программа все равно будет обслуживать их по очереди, и пока работает один, остальные будут тупо дожидаться своей очереди. Шредер ждал от Ника вовсе не этого.
И Ник резонно подумал: а что, собственно, мешает сдублировать нужное количество раз саму программу? Планировщик выясняет объем и характер будущего синтеза, дробит его на несколько очагов по типу синтезируемых составляющих и на каждый очаг натравливает копию программы! Естественно, нужно изрядно вылизать и оптимизировать саму программу, но вот это-то Ник как раз и умел делать лучше всего.
И он ухнул в мир операторов и исполняемого кода. Раз за разом компилируя и отлаживая отдельные кусочки, каждый из которых отвечал за завершенный процесс. Поглощая в неимоверных количествах кофе и приведя шевелюру на голове в неописуемый беспорядок.
Третий день он корпел над терминалом, отрывая взгляд от куба-экрана только изредка.
Ник не сразу сообразил, что в каюте, помимо него, находится еще кто-то – над плечом выразительно покашливали уже с минуту. Деликатно так, без нажима. Отрываться не хотелось, да и нельзя было, поэтому Ник с удовлетворением досмотрел, как вспомогательная подпрограмма совершенно корректно отследила наличие сырья для каждого из будущих очагов синтеза, и с неудовольствием обернулся.
Позади стоял Градиленко, еще двое контактеров – смуглые бородатые ребята – и два десантника из охраны.
– Что такое? – посмурнел Ник. Пока он работал, унылая история с нарушением флотских инструкций успела отойти на задний план и совершенно перестала Ника волновать. Теперь же он вспомнил все – и как швырял табуреткой в несимпатичного руководителя группы контакта, и как Шредер сообщал, что все не так просто, как могло показаться сначала…
– У тебя есть шанс реабилитироваться, – по обыкновению глядя куда-то в сторону, сказал Градиленко. – Собирайся. Бот на поверхность стартует через четверть часа.
– На поверхность? – недоумевая, переспросил Ник. – Но это же нарушение вашего любимого пункта три седьмой главы наставления…
– Собирайся, – перебил Градиленко. – И не умничай. Вадим, проведешь его.
Сказав это, Градиленко качнул головой одному из бородачей и торопливо удалился вместе с ним. Десантники и второй бородач остались.
Ник некоторое время задумчиво смотрел в проем распахнутого люка.
– Я могу узнать, что происходит? – как можно более дружелюбно обратился он к оставшемуся бородачу по имени Вадим.
– Можешь, – угрюмо ответил бородач. – Мы, похоже, снова сели в лужу.
– Вы – это группа контакта? – уточнил Ник.
– Да.
– А я-то тут при чем? – удивился Ник. – Опять станете выяснять что, где и сколько раз подряд я нарушил, пока торчал на ростовой площадке?
Бородач отрицательно покачал головой.
– Они сказали, что будут разговаривать только с тобой, – объяснил бородач. – Градиленко как ни извивался, а все равно в итоге был вынужден прийти к тебе.
По глазам собеседника Ник понял, что подчиненные Градиленко ничуть этим фактом не опечалены. Кажется, они недолюбливали своего шефа. Впрочем, стоит ли удивляться?
– Они? Кто – они? Селентинцы, что ли?
– Да. Девчонка и ее приятель. Других мы пока и не видели…
– Буга? Буга не приятель, – заметил Ник. – Буга ее брат.
– Вот видишь, – вздохнул бородач. – А мы даже имен их не сумели выяснить. Как, говоришь, парня зовут? Буга?
– Да. А девчонку – Криста.
– Криста? – удивился Бородач. – Но это же земное имя!
Ник пожал плечами:
– Они телепаты, Вадим. Криста просто выбрала из известных мне имен наиболее соответствующее. Наверняка она называет себя как-то иначе, но из-за того, что я думаю о ней, как о Кристе… – Ник развел руками.
Вадим заинтересованно взглянул на Ника.
– Телепаты? Так вот почему они так складно говорят по-русски и по-английски… Да ты собирайся, собирайся, время-то идет…
Понимая, что возражать бессмысленно, Ник засейвил и забекапил результаты трехдневной работы, покинул сеть и погасил терминал. Брать с собой ему было нечего. В сопровождении Вадима и под конвоем безмолвных лбов из охраны Ник пришел в грузовые отсеки крейсера. В одном из них распластался на синтетическом жаропрочном покрытии посадочный бот класса «Медуза». Посудина не особенно поворотливая и маневренная, зато надежная, как молоток, и очень вместительная.
Градиленко уже сидел в боте, пристегнутый и упакованный. Второй бородач – тоже. В багажном отсеке кто-то тихо переговаривался и изредка доносилось сиплое покашливание. Ник молча уселся в свободное кресло, пристегнулся и глянул в наружный экран. У бота муравьями копошились техники, отсоединяя стояночные разъемы и шланги.
Спустя пару минут начался стартовый отсчет, а еще через некоторое время бот приподнялся и рванул к уже отверзнутым шлюзам. Когда на экране стало сине от звезд, на глаза Ника едва не навернулись слезы.
А потом все заслонил голубовато-зеленый шар Селентины. Прекрасный и манящий. И где-то там, под толщей атмосферы, ждала его рожденная в лесу девчонка, сама – часть селентинского леса.
Ник чувствовал, что еще не все успел ей сказать. И она ему – тоже.
Чем хороша неповоротливая и маломаневренная «Медуза» – ее практически не трясет в атмосфере. Бот снижался солидно и уверенно, без той легкомысленной болтанки, которая заставляет вспомнить о буйстве стихий и о том, что человек вкупе с творениями своих рук – всего лишь песчинка на ладонях мироздания. Траектория полета «Медузы» и сама была незыблема, как мироздание. Нисходящая гипербола, медленно обращающаяся в пологую спираль.
Невдалеке места, где бесчинствовали землеходы, был разбит лагерь контактеров. Четыре силикоидных палатки вокруг кострища. Ник, едва вышел наружу и это увидел, откровенно отвесил челюсть.
– Х-хосподи! Что, коттеджик вырастить не смогли?
Градиленко, показавшийся из «Медузы», неодобрительно поглядел на Ника и соизволил процедить сквозь зубы:
– Мы не вправе пользоваться достижениями технологий при контакте со слаборазвитой расой.
– Слаборазвитой? – удивился Ник. – Я бы так не сказал о селентинцах. Они просто другие, вот и все…
– Ты специалист, чтобы делать выводы? – сердито прервал его Градиленко.
– Нет, – честно признался Ник. – Но у меня есть голова, чтобы думать. И еще – я неделю провел с селентинцами бок о бок. Они прекрасно знают, что такое звезды. И что у звезд бывают планеты. И что на многих планетах есть жизнь. По крайней мере, рассказ о том, откуда я взялся, их ничуть не удивил.
Градиленко так и обмер.
– Ты рассказывал им о своем инопланетном происхождении? – прошипел он негромко.
Ник пожал плечами:
– Да. А что? Не нужно было?
Градиленко схватился за голову и что-то тихо забормотал.
Его бородачи тем временем таскали упаковки с провиантом из «Медузы» в складскую палатку. Кто-то принялся разжигать костер, причем на редкость неумело. Ник сжалился и пришел на помощь – огонь сразу ожил, повеселел и принялся бойко пожирать сначала щепочки, а потом и дрова. Контактер-неумеха благодарно щурился сквозь линзы старомодных очков в роговой оправе.
Вскоре пришлось снова помогать контактерам – на этот раз греть чай. Варварским способом, на костре, хотя что мешало привезти с «Калахари» банки воды с химподогревом? Наверное, очередная инструкция, до коих был зело падок шеф контактеров. Ник не ожидал, что контактеры окажутся настолько не полевым людом. Теоретики, блин. Кабинетные стратеги. Гении-заочники. Эх-ма…
Наконец «Медуза» была разгружена и немедленно улетела, вещи перетасканы и упрятаны в палатку, а вся немногочисленная братия Градиленко (семь человек, включая его самого) расселась вокруг костра на бревнышках. Ник был восьмым в этой странной компании.
Чаепитие, по-видимому, служило контактерам чем-то вроде ритуала. Неким общим собранием, подведением итогов – наверное, так.
Градиленко дождался, пока ему нацедят в керамическую кружку пахучей густой жидкости, прокашлялся и, словно бы ни к кому не обращаясь, приступил:
– Итак, коллеги? Кто введет новичка в курс дела? Матвей?
– Лучше пусть Гарик, – отозвался один из контактеров. – Гарик дежурил, когда девчонка назвала его, – Матвей кивнул в сторону Ника, – имя.
– Ладно. Давай, Гарик, – велел Градиленко.
Пиротехник-неумеха поправил очки и виновато поглядел на Ника.
– Прежде всего, позволю спросить, – начал он, как показалось Нику – не то смущенно, не то виновато. – Вы осведомлены о базовой процедуре контакта?
– Нет, – ответил Ник и свойски подмигнул. – При обнаружении аборигенов мне предписывается сворачивать работы и убираться восвояси.
– Что, кстати, не было проделано, – вполголоса проворчал Градиленко. Не удержался, встрял-таки.
– Уважаемый, – миролюбиво ответил Ник. У него почему-то установилось хорошее настроение, даже зануда-контактер не мог настроение испортить. – Вам приходилось попадать в эпицентр поверхностного землетрясения? Нет? Так вот, нападение землеходов – это гораздо страшнее. Я вас уверяю. И не будем об этом, ладно? Вам уже прищемили хвост однажды, так не заставляйте меня снова звонить шефу!
Градиленко насупился и уткнулся в кружку с чаем. Ник с некоторым изумлением отметил, что его наглый блеф возымел желаемые последствия, и мысленно поставил себе пять баллов за смекалку.
– В общем, – осмелился продолжить робкий Гарик, – мы пытаемся наладить взаимопонимание с аборигенами. Ищем точки соприкосновения, общие понятия, общие константы… До сих пор это срабатывало. На Селентине мы впервые зашли в тупик…
Ник заметил, что Градиленко еще ниже склонился над чашкой, чуть нос в чай не макнул.
– Мы неделю бьемся, но аборигены либо не хотят нас понять, либо не могут. Сегодня утром девушка, с которой мы контактируем чаще всего, рассердилась, накричала на меня и заявила, что если мы хотим с ними общаться, мы должны вызвать вас.
– Понятно, – кивнул Ник и не смог не съехидничать: – Не могу сказать, что очень удивлен.
– Мы прочли все ваши отчеты о пребывании у аборигенов. Мы пытались вести себя по вашей схеме. Бесполезно. С сегодняшнего утра на нас не обращают внимания – Матвей три часа простоял у подножия супердерева, но никто так и не спустился. У нас нет выхода, кроме как просить вас о помощи.
– А если я откажусь? – Ник склонил голову набок и покосился на Градиленко. Он угадал – ответил, конечно же, начальник контактеров:
– Не дури, Капранов. Пусть твой шеф и большая шишка, но неподчинение прямым приказам и он покрыть не сможет. Не заставляй меня приказывать.
Ник хмыкнул.
– Да я так спросил, абстрактно, – сказал он. – Зачем мне противиться? Ладно, что я должен делать?
– Попробовать стать мостом между нами и селентинцами. Ты должен попытаться понять их. И объяснить все нам.
– Ладно.
– Смотри, – Гарик вытащил из внутреннего кармана книжицу, потрепанную и засаленную. У Ника при виде ее брови неудержимо поползли вверх – не привык он к книгам в таком состоянии. Да что там – он привык к книгам исключительно в электронном виде. Распечатки распечатками, а книги Ник воспринимал как череду строк в экранах терминалов.
– Это руководство по…
«О боже, – мысленно простонал Ник. – И тут руководство… Неужели правительство Земли состоит сплошь из одних непрошибаемых чинуш?»
Но он продолжал покорно слушать. И покорно вникать.
Потому что это временно стало его работой. Здесь, на Селентине, которую он успел полюбить больше, чем все виденные доселе миры.

Глава третья

1.

Ветер шастал даже здесь, внизу. От дерева к дереву, от куста к кусту. Налетал неожиданно, спутывал длинные ветви шавош, заплетал их в беспорядочные косы. Ник поежился – скорее, по привычке. С некоторых пор он перестал мерзнуть, несмотря на минимум одежды – шорты, легкая майка травянистого цвета да мокасины на шнуровке.
Компьютер и груду всякой мелочевки из контактерского реквизита он перестал таскать с собой довольно быстро, когда понял, что никакого проку от них все равно нет. Только руки занимают да плечи оттягивают. Градиленко попытался на него надавить, но Ник лишь досадливо отмахнулся: коли поручили программу вести мне, так извольте не мешать, господа теоретики.
В самом деле – пластиковые квадратики с нарисованной примитивной арифметикой и геометрией Кристу заинтересовали только в начальный момент.
– А, система счета и измерений? – взглянув, догадалась она с первого раза. – Зачем ты это принес?
Ник пожал плечами и принялся неубедительно лопотать что-то насчет взаимопонимания и мостов, как учили его бородачи-контактеры, но потом сам устыдился этой пурги и честно признался:
– Не знаю, Криста. Мой наставник порекомендовал мне взять это и показать вам.
– Твой наставник? – удивилась Криста. – Но ведь ты говорил, что твой наставник сюда не при-ле-тел, а остался дома, и ты общался с ним посредством дальней связи.
– Ну, не мой наставник, а наставник земной миссии на Селентине, – поправился Ник. – Я должен его слушаться тоже. Он отвечает за то, чтобы вы, селентинцы, и мы, земляне, получше поняли друг друга.
Криста удивилась еще больше:
– А разве не ты теперь за это отвечаешь? Мы ведь выбрали тебя. Значит, наставником стал ты.
Ник не сразу нашелся что ответить.
– Видишь ли, Криста, – сказал он, поразмыслив. – Я скорее не наставник, а исполнитель. Я прихожу в лагерь землян и все-все им рассказываю. Наставник со своими помощниками выслушивают, думают, совещаются и говорят мне, что делать дальше.
– Ага, – фыркнула Криста и смешно наморщила носик. – Все в точности так. Пичкают тебя глупостями, ты пытаешься вывалить эти глупости на нас, мы, естественно, отмахиваемся, после чего ты все наставления забываешь, наконец-то становишься самим собой и появляется возможность говорить с тобой как с нормальным человеком. Ник, мне кажется, что этот наставник вместе с помощниками занимает чужое место – твое. Убери всю эту математику подальше, я все равно в ней плохо разбираюсь.
– А кто разбирается хорошо?
– Кто? Те, кому это нужно. Шнырики некоторые. Вот он, например, – Криста показала на самого маленького наездника на летающем диске, того, который все время молчал.
– Он? – изумился Ник. – А он что, разумен?
Криста, кажется, обиделась.
– Ник! Он, между прочим, селентинец!
– Прости, – поспешно выпалил Ник. – Я думал, на Селентине разумны только такие, как ты, только люди.
Криста поглядела на него странно.
– Ну и чушь иногда лезет тебе в голову, Ник! Я бы до такого ни за что не додумалась, даже нарочно.
– Прости, Криста, – искренне извинился Ник. Еще раз. – Я многого просто не понимаю. На Земле разумны только люди, вот я и подумал, что у вас то же самое.
– Только люди? – с внезапной жалостью переспросила Криста. – Бедные вы, бедные… Нет, постой! А тот шнырик, которого поймал Буга? Он ведь брал какие-то пробы у озера. Ты хочешь сказать, что он неразумен?
Ник едва не поперхнулся – закашлялся, и Криста не замедлила увесисто шлепнуть его по спине. Кашель сразу же прошел.
– Э-э-э… – протянул Ник, отдышавшись. – Тот шнырик был не живой. Точнее, не совсем живой, хотя в нем присутствуют органические элементы. Я его вырастил, точно так же, как выращивал дома. Понимаешь?
– Нет, – честно призналась Криста. – Если ты его вырастил, как он может быть неживым?
– Ну, понимаешь, его придумали и создали люди. Он – механ, инструмент. Вроде палки, которой ты можешь дотянуться до плода, если рук не хватает. Ты ведь не считаешь палку разумной, хотя она когда-то тоже выросла?
Криста нахмурилась и некоторое время думала.
– Нет. Это неправильно. У тебя ошибочные аналогии, – заявила она.
Ник пожал плечами.
– Помнишь, я тебе рассказывал, что земляне пошли по механическому пути развития? Из мертвых предметов – камня, дерева, железа – они строили различные приспособления и механизмы, со временем все более сложные…
– Дерево – живое, – рассеянно заметила Криста. – Ник, давай поговорим об этом позже, ладно?
Нику пришлось согласиться.
В общем, еще два дня он брал с собой реквизит, но даже не доставал его из рюкзачка, а на третий резонно подумал – какого черта? И оставил рюкзачок в лагере. Градиленко не замедлил наехать на него по этому поводу, но Ник, почувствовав свою очевидную нужность, осадил шефа контактеров без всякой жалости и церемоний. Не сумел справиться сам? Вот сиди теперь, не вякай и другим не мешай.
Градиленко заткнулся, но (Ник это чувствовал) затаил злобу.
«Ну и пусть, – подумал Ник сердито. – Какое мнение селентинцы сложат о землянах, если одним из первых познакомятся с типом вроде Градиленко?»
Ник и себя-то не считал достойным представлять всю Землю. Но лучше уж он, Никита Капранов, существо без особых достоинств и далеко не без недостатков, но не Градиленко же…
Ник огляделся, непроизвольно ежась. Казалось, на таком ветру его должен был пробирать озноб, но ничего подобного. Ничего. И, кстати, Ник неожиданно сообразил, что давно уже не чувствует давний вывих левой ноги. Обыкновенно вывих напоминал о себе – ступишь неудачно или споткнешься – и привет. Пару дней хромоты и боли.
На Селентине Ник не вспомнил о нем ни разу.
Поскольку заняться было все равно нечем, а ожидание назвать занятием не поворачивался язык, Ник плюхнулся у ствола особо раскидистой шавоши, повозился во мху и помассировал ногу.
Нет. Не чувствуется вывих – даже если подняться, поставить ногу на внешнюю часть стопы и легонько перенести на нее тяжесть тела.
А ведь раньше стоило так сделать, и поврежденные в том злосчастном матче связки тотчас начинали противно ныть.
Вздохнув, Ник покосился на ближайшее супердерево, от которого его отделяло метров семьдесят. Могучий ствол возносил ветви и листву высоко в поднебесье. Подумать только, самые старые из этих невозможных растений выше земной Джомолунгмы…
Биологи, кстати, заявили, что супердеревья невозможны. В принципе. Что они нарушают целый ряд фундаментальных биологических принципов и законов. И с присущей ученым непоследовательностью принялись их изучать – вполне невозмутимо, словно существование принципиально невозможных растений их нисколько не смущало.
Ник и сам многого не понимал. На высоте нескольких километров холодно – на той же Джомолунгме сплошные снега, какая зелень, какие листья? Супердеревья этому и не думали внимать – они были покрыты листвой до самой макушки, царапающей небо.
Впрочем, сколько раз жизнь делала на первый взгляд невозможное возможным? Считалось, что жизнь в межзвездном вакууме возникнуть не может. И – здрасьте-пожалуйста! События в заколдованном секторе Z-19 вблизи космопорта Онарта-тридцать два. Иванов догадался, что объекты, принимаемые людьми за чужие звездолеты, на самом деле являются животными, приспособившимися к обитанию в вакууме.
Считалось, что…
Крупная шишка, пущенная ловкой рукой, угодила Нику прямо в лоб. От неожиданности Ник подскочил и, конечно же, отвлекся от размышлений.
Из ближайших кустов нехотя выступил Буга. Брат Кристы.
– Привет, Ник! – поздоровался он. – К тебе даже подкрадываться неинтересно. Можно топать, можно шуршать листвой и хрустеть ветками – ты все равно не заметишь.
– Привет, Буга. Извини, я задумался.
Буга фыркнул:
– О чем ты можешь задуматься? О своих картинках на пла-сти-ке?
– Тебе Криста рассказала?
– О картинках? Нет, шнырик. Самый мелкий. Пожаловался, что загадки на картинках были очень простыми.
Ник смешался.
– Погоди… Но я же никому не показывал эти картинки! Как он мог их видеть?
– Ему Криста нарисовала. Слушай, пойдем к реке сходим, а? Мне рыбы наловить нужно, наставник просил. А когда наставник просит, отказываться как-то неудобно, сам понимаешь…
– Погоди, Буга! Пойдем, пойдем мы с тобой на реку, только ответь – Криста ведь тоже не видела этих картинок!
– Видела, – перебил Буга. – Как бы она их нарисовала шнырику, если она их не видела?
– Ну, видела, конечно, – сдался Ник. – Но она их не рассматривала, просто взглянула один раз, и все.
– А разве этого недостаточно? – удивился Буга. – Взглянула и запомнила.
– Но она говорила, что не разбирается в математике!
– Так и есть. Не разбирается. Поэтому она и рисовала непонятные картинки шнырику.
– То есть… ты хочешь сказать, что Криста их просто запомнила? А потом воспроизвела?
– Да! Ник, ты находишь это странным? Прости, но я нахожу странным то, что ты находишь это странным.
Ник поскреб в затылке. Ну и ну. Похоже, аборигены обладают фотографической памятью. Или это уникальная способность одной лишь Кристы?
– Буга, – спросил Ник. – А ты смог бы нарисовать шнырику такие картинки, если бы взглянул на них разочек?
– Конечно, смог бы! – не задумываясь, заявил Буга. – Любой смог бы. Что в этом сложного? Запомнил и нарисовал. Каждый карапуз смог бы. При условии, конечно, что он уже в состоянии держать в руках стило или хотя бы веточку.
«Значит, все-таки каждый, – подумал Ник. – М-да. Запомним…»
Неприязнь Буги к Нику со временем бесследно прошла, и последние недели они довольно много времени проводили вместе. Если в беседах с Кристой Ник больше узнавал о селентинцах, то общение с ее братом помогало познавать лес. Буга чувствовал себя в лесу примерно так же, как Ник на ростовой площадке или за экраном терминала. Казалось, нет ни единой вещи, ни единого события, которое Буга не был бы в состоянии истолковать – от внезапного скрипа какой-нибудь пичуги до причины, по которой засохла во-он та кривая шавоша.
Они уже шагали мимо ствола супердерева. На северо-запад, к реке.
– А как мы будем ловить рыбу? – поинтересовался Ник.
– Не знаю, – беспечно отозвался Буга. – На месте решим.
– А где Криста?
Буга пожал плечами:
– Ушла куда-то. Кажется, с наставником. Да, точно, я вспомнил, она с утра занята с наставником. Слушай, Ник, ты без нее прожить, что ли, не можешь? Целыми днями с ней болтаешь.
– С ней интересно болтать, – ответил Ник, стараясь не отставать от проворного, как шиншилла, селентинца. – К тому же сейчас это мое задание – болтать с кем-нибудь из вас.
Буга скептически хмыкнул:
– А я тебе для болтовни не подхожу?
– Почему? Подходишь. Но, если честно, общаясь с Кристой, я узнаю о вас намного больше.
– Ты еще с наставниками не общался, – бросил через плечо Буга.
– Да я готов! – Ник на ходу пожал плечами.
Буга даже остановился, и Ник налетел на его могучую спину.
– Готов? Ну-ну! – Буга ухмыльнулся. – Что-то по тебе не скажешь. Тебе еще просыпаться и просыпаться, Ник! Это даже шнырику понятно.
– Просыпаться? – не понял Ник.
– Просыпаться. Ты ведь спишь.
– Я не понимаю тебя, – жалобно протянул Ник. – Объясни, а?
Буга, кажется, озадачился такой постановкой вопроса.
– Что объяснить?
– Ну, – Ник неопределенно пошевелил пальцами рук. – Почему я сплю и как это – просыпаться?
– Спишь, потому что спишь! – веско сказал Буга. – Опять ты о пустом болтаешь. Пошли.
Ник вздохнул. Спит, значит. Спит…
На реке они провели часа два, не меньше. Способ рыбной ловли, избранный Бугой, сперва показался Нику малоэффективным, однако уже к исходу первого часа на берегу оказалось столько крупных рыбин, что Ник в одиночку всех не поднял бы. Второй час Буга посвятил нанизыванию рыбин на необъятный кукан, больше похожий на тонкую, но очень прочную жердь. Кукан этот они взвалили на плечи, причем хвосты некоторых рыбин свисали почти до пояса.
Так и двинулись – впереди Буга, следом Ник, а от плеча селентинца к плечу землянина тянулась жердь с уловом. Ник уныло подумал, что все самые примитивные мосты между различными сообществами почему-то чаще всего связаны с пищей.
Потом Ник сообразил: раз Буга взял его в носильщики, значит предстоит увидеть селение аборигенов! До сих пор никого из землян туда не приглашали. Собственно, кроме Ника, никого и не могли пригласить, но даже и его не приглашали.
У Ника сразу же разыгралось любопытство – попасть в селение ему хотелось давно. О селении несколько раз упоминала Криста, но все как-то вскользь, неконкретно. Ни кто там живет, ни сколько там жителей – ничего этого Ник не представлял даже приблизительно. Из бесед с Кристой получалось, что далеко не все селентинцы похожи на людей, но из тех же бесед Ник заключил, что никакого принципиального неравенства в связи с этим не существует. Селентинцы разные – и это никого не смущало. Из селентинцев, по меньшей мере.
Криста, к примеру, считала равными себе даже с виду безмозглых жуков-шныриков. Как оказалось, самый маленький из них – математик…
Ветер все завывал в ветвях. Кажется, он даже усиливался.
Не меняя шага, Буга заметил:
– Будет буря.
– Буря? – переспросил Ник. – Сильная?
– Довольно сильная. А ты не чувствуешь ее приближения?
Ник промычал нечто малопонятное, потом честно признался:
– Ну… Я вижу, ветер усиливается. И небо в тучах. Наверное, по этому можно кое-что понять.
– Можно, – подтвердил Буга. – Только гораздо больше можно понять, наблюдая за животными, если ты не чувствуешь бури сам.
– А ты чувствуешь?
– Конечно, – сказал Буга, не оборачиваясь. – Как ее можно не чувствовать?
– Слушай, – вдруг заинтересовался Ник. – А у вас часты бури?
У него уже ныло плечо от тяжести кукана, но, пока Буга был склонен к беседе, Нику не хотелось его отвлекать по пустякам.
– Не особенно. Но случаются.
– Супердеревья не ломает?
Буга засмеялся:
– Нет! Их невозможно ни свалить, ни сломать. Они очень живучие и прочные.
Действительно, сколько Ник ни шастал по лесу последнее время, он не видел ни одного поваленного или сломанного супердерева. И сухих супердеревьев не видел, хотя вывороченных и засохших нормальных деревьев повидал очень много.
В селение они успели одновременно с моментом, когда бурю можно уже было считать серьезной. Деревья стонали и скрипели, кущи полоскались по ветру, как знамена. Супердеревья же стояли недвижимо и незыблемо, и Ник очень удивлялся: с такими размерами и с такой парусностью им полагалось раскачиваться и ломаться, как тростинкам. Но буре они были явно не по зубам.
Ник уже начал беспокоиться, не привалит ли их падающим деревом или не случится ли еще какой неприятности, как вдруг сообразил, что они прибыли на место. В селение селентинцев.
Оно походило на огромный дряхлый сгнивший пень. И еще – на античный цирк-амфитеатр. Концентрические террасы спускались к центру «пня»; остатки коры образовывали вокруг селения нечто на манер корявого забора, более похожего на крепостную стену. Там и сям виднелись темные провалы пещер; некоторые были занавешены зеленоватыми… циновками, что ли? В целом террасы заволакивались обильной зеленью – растениями с необычно большими, не меньше одеяла, листьями. Вероятно, и цветов здесь обыкновенно хватало, но буря заставила их свернуться в тугие кожистые бутоны и спрятаться меж листьев.
– Пришли, – заметил Буга и сбросил с плеча кукан. Ник последовал его примеру. Из ближайшей норы-пещеры тотчас выбралось несколько… созданий.
Иного слова Ник подобрать не смог.
Одно было похоже на серого богомола, сохранившего, впрочем, следы антропоморфности. Конечностей у него, по крайней мере, было четыре. Зато голова скорее смахивала на велосипедное седло, чем на голову человека, даже с учетом общей карикатурности.
Второй был похож на сказочного гнома – очень толстый и очень низенький человечек с пышной бородой по пояс; на голове седые волосы человечка были схвачены в хвостик, но не на затылке, а на макушке. Этот носил одежду – необъятные желтые шорты на перехлестнутых крест-накрест лямках.
Третий вообще походил на обыкновенного лохматого пса. Вплоть до репейника в шерсти. Он и вел себя как пес – кинулся к Буге, взлаял пару раз и принялся восторженно прыгать вокруг.
Четвертое создание показалось Нику плохой пародией на Кристу. Оно выглядело совсем как женщина, молоденькая симпатичная женщина, но какая-то словно бы мультяшная, нарисованная. Слишком большие глаза, непривычные пропорции тела – в общем, героиня какого-нибудь аниме в чистом виде.
Вся эта компания издавала разнообразные звуки; Буга их явно понимал. Ник же ничего похожего на речь отследить не смог.
Вскоре к этой четверке присоединилось еще несколько селентинцев, столь же пестро выглядящих и столь же разительно отличающихся друг от друга. Они дружно занялись уловом – снимали рыбин с кукана и растаскивали в разные стороны.
С неба упали первые капли дождя.
– Пойдем, – Буга пихнул Ника в нужном направлении. – Не то вымокнем.
И он увлек землянина к одной из занавешенных пещер.
Краем глаза Ник увидел, как откуда-то сверху спикировала еще одна похожая на фею туземочка. Эта была почти неотличима от Кристы, вплоть до приклеенной юбочки. Во всяком случае, она отличалась от Кристы не больше, чем любая земная девчонка отличается от одноклассницы.
«Господи, – подумал Ник с тоской. – Ну почему я не контактер и не ксенолог? Мне же в этой каше вовек не разобраться…»
В пещере было сухо и – к великому удивлению Ника – светло. Не так, как снаружи обычным днем, но и не темнее, нежели сейчас, в бурю. К все тому же удивлению, в пещере нашлась обстановка – столы, стулья, лавки какие-то вдоль стен, шкафы, уставленные посудой. Но все это было частью пня, диковинными выростами древесины, и поэтому ни стулья, ни стол невозможно было сдвинуть с места.
Широкое, похожее на обычный топчан, только попросторнее, ложе устилали бесформенные мохнатые пледы. Ну не поворачивался язык назвать это шкурами – пледы, и все тут!
– Сейчас поесть принесут, – сообщил Буга, садясь к столу. – Ых, навернем ушицы свежей!
И хитро подмигнул.
«Ушицы? – подумал Ник. – Так ее еще сварить надо. Или не мы одни рыбачили сегодня?»
Действительно, из глубины пещеры показалась… сначала Ник решил, что это Криста. Но это была не она. Возможно, недавняя пикирующая туземочка, а может быть, и нет. В руках туземочка держала поднос, на котором стояли две миски и несколько небольших блюдец. От мисок распространялся ни с чем не сравнимый аромат ухи. Просто умопомрачительный, до голодных спазмов в желудке.
На блюдцах обнаружились: лепешки (невероятно вкусные), какая-то острая приправа сродни аджике, сметана и две рюмки грамм по сто пятьдесят с прозрачной жидкостью.
Буга первым делом потянулся к рюмке.
– Ну, – сказал он так, будто произносил тост, – с удачной рыбалкой!
Ник по примеру селентинца тоже взял рюмку и опасливо понюхал.
Пахло водкой. Хорошей, идеально очищенной водкой.
Машинально Ник потянулся чокнуться; Буга на секунду замешкался, а потом, словно догадавшись, что нужно делать, потянулся навстречу. Рюмки сухо цокнули, встречаясь; они явно не были стеклянными.
По давней русской традиции Ник коротко выдохнул: «Ху!» – и опрокинул содержимое в рот.
Водка. Хорошая водка. Настолько хорошая, что даже закусывать или запивать не хотелось – провалилась в желудок и улеглась томным согревающим слоем.
Уха тоже была прекрасной, причем с тем неповторимым привкусом, который возникает лишь если в котел добавить немного все той же водки.
Ник выхлебал свою порцию вмиг, заедая лепешкой, которую не забывал макать попеременно то в аджику, то в сметану.
Только расправившись с едой, он рассмотрел посуду.
Ложки были явно деревянными, но настолько тонкими, что вряд ли их выстрогали из цельного куска дерева. Напротив, судя по некоторой неправильности формы можно было предположить, что их выращивают. Прямо на кусте. То же и с мисками – они были тонкими и податливыми, как фольга, но форму держали безукоризненно.
– Здорово! – довольно пробасил Буга и откинулся на спинку стула.
А снаружи бушевал ветер и хлестал ливень.
И вдруг Буга напрягся. Словно бы прислушивался к чему-то.
– Ой, – сказал он не то смущенно, не то обеспокоенно. – Сюда идет наставник. Я побежал…
И он, не замечая протестующего жеста Ника, вскочил и поспешно скрылся в глубине пещеры. Фея-туземочка молниеносно прибрала со стола посуду, а крошки и тому подобную мелочь вмиг размела стайка невесть откуда взявшихся насекомых, исчезнувших так же неожиданно и стремительно, как и появились.
Ник остался за стерильным, вылизанным до блеска столом – ни жив ни мертв.
«Господи, – подумал он снова. – Ну почему я не контактер?»
Слово «идет» появление наставника описывало не очень точно. Нику сначала показалось, что напротив, по ту сторону стола, разом сгустился воздух и кто-то похожий на привидение сделал вид, будто перестал парить и теперь сидит на стуле. На месте Буги. Потом туман сгустился плотнее, стал синеватым и мерцающим, как кисель. Или как плоть медузы. И вдруг, почти без перехода, обрел вид человека.
В принципе Ник ожидал, что наставник, в конце концов, примет облик человека. Хотя бы из присущей разумным существам вежливости. Но он ожидал увидеть почтенного старца, убеленного сединами и умудренного годами.
Как же! Привидение обратилось в молодого, моложе Ника, белобрысого парня. Лет девятнадцати-двадцати.
«И то правда, – уныло подумал Ник, машинально нашаривая на груди пуговицу. – Какая радость высшему разуму обращаться в старика с подагрическими ногами и непременной одышкой? Куда приятнее вот так, брызжеть здоровьем и сверкать румянцем».
Пуговицы Ник, естественно, не нашарил, поскольку шастал по Селентине в легкомысленной майке. Сообразив это, он опустил руку.
– Здравствуй, Ник, – сказал наставник.
Голос у него был тоже молодой. А вот интонации – нет. Но и старческими их не назовешь: какие-то машинно-бесстрастные, что ли?
– Здравствуйте, – послушно отозвался Ник на приветствие. – Вам известно мое имя?
– Конечно, – наставник не выразил удивления или досады. – Кристе ведь оно известно? Значит, и мне известно.
– То есть, – Ник по недавно сложившейся привычке тут же взял быка за рога и принялся тянуть информацию: – То есть вам известно все, что известно Кристе?
Наставнику, будь он классическим старцем, сейчас полагалось устало усмехнуться. Юнец, напротив, лишь чуть поморщился, и, надо сказать, это показалось Нику куда более естественным.
Ник вдруг подумал, что здесь, на Селентине, все почему-то кажется естественным, до странности естественным, без всякой ненужной натуги и показухи.
Она была честной, Селентина, честной перед всеми и со всеми. Даже с землянами, увы, гораздо больше привычными ко лжи и недомолвкам, чем к этой обескураживающей и совершенно бескорыстной честности.
– Почему же – все? – не согласился наставник. – Только то, что она не скрывает. У каждого есть свой потаенный уголок в душе, куда заказан путь даже самым близким.
Наверное, из Ника получился бы неплохой контактер, избери он в свое время эту стезю. Еще пару недель назад он боялся, что не будет знать – как себя вести и какие вопросы задавать. Но на деле все получалось словно бы само собой, и к этому не приходилось прилагать ни малейших усилий. Вот и сейчас нужные слова возникли сами. Подвернулись, вовремя подвернулись:
– Вы считаете, что душа существует?
Наставник едва заметно искривил губы:
– Существует ли бесконечность? Существуют ли отрицательные величины? Существует ли прошлое? В каком-то смысле – да, существуют, поскольку разум оперирует подобными понятиями, хотя их невозможно потрогать или увидеть. Думаю, и с душой нечто подобное. Причем ни секунды не сомневаюсь, что у землян все обстоит именно так, как я только что обрисовал. Так ведь?
– Ну, в общем, так. Хотя можно поспорить. Только я не вижу смысла. Ну, ладно. Мое имя вы знаете. А как мне вас называть?
– Наставником. Просто наставником. Пусть даже я и не твой наставник. И, кстати, тебя не раздражает манера обращения на «ты»? Я знаю, у вас больше принято вежливое обращение.
– Ничуть не раздражает! – заверил Ник. – Я еще не в том возрасте, когда обращение на «ты» начинает казаться панибратством.
О кажущейся молодости собеседника Ник заставил себя не думать.
– Тебе, естественно, страшно интересно узнать – зачем я захотел тебя увидеть. Так?
– Естественно, – подтвердил Ник. – Очень интересно.
– Увы, – наставник развел руками, совершенно по-человечески (Ник даже на секунду напрягся, вспоминая – делал он при нем подобный жест, но потом сообразил, что при Кристе наверняка делал). – Вынужден тебя разочаровать. Никакого особого умысла у меня не было. Мною двигало чистое любопытство.
– Значит, и наставникам оно не чуждо?
Юнец засмеялся, запрокинув голову:
– Полноте, Никита! Неужели вы, земляне, воображаете нас всезнайками, окончательно потерявшими интерес к жизни? Это противоречит самой природе разума. Разум всегда сознает, что все отпущенное ему время он только и делает, что карабкается вверх по лестнице. А без любопытства кто же станет карабкаться?
– Скажите, наставник, – Ник снова выловил откуда-то из омута собственных мыслей очередной вопрос, который, вероятно, сумели бы оценить только контактеры. – А насколько выше вы забрались по этой лестнице? Выше, например, меня, среднего землянина?
– Для того чтобы оценить, насколько, нужно стоять еще выше меня. Я ведь, в сущности, ничего не знаю о землянах. Единственный, о котором мне известно хоть что-нибудь, – это ты. Прибегну к сравнению, достаточно вольному и поэтичному, но при этом довольно жестокому. Так что не обижайся. Видишь вон ту бабочку, что прячется от дождя в пещере?
Ник невольно обернулся, но, конечно же, не увидел никакой бабочки. Стол, за которым сидели они с наставником, отделяло от входа в пещеру добрых пятнадцать метров. Разглядеть какую-то там бабочку, сидящую в трещинах древесины, не смог бы, наверное, и самый дальнозоркий из людей.
– Ее путь таков: яйцо-гусеница-куколка-бабочка. Если использовать подобную аналогию, ты – яйцо. Я, вероятно, гусеница, готовая превратиться в куколку.
– А Криста? – выпалил Ник. – И Буга?
– О! – улыбнулся юнец. – Они, несомненно, недавно вылупившиеся гусеницы, неугомонные и вездесущие! Они охотно ползают с места на место, поедают листву, резвятся и познают мир.
Ник вздохнул.
Ему не врали. Селентинцу незачем врать.
Яйцо. Всего лишь яйцо, неподвижное и жалкое. Зародыш, заготовка будущей бабочки. Не об этом ли ему неустанно твердили Криста и Буга: «Ты спишь, Ник!»?
О чем же еще, если не об этом?
– Наставник, – сдавленно спросил Ник. – А землянин Никита Капранов вообще способен стать гусеницей? Хотя бы гусеницей, не говоря уже о бабочках? Проснуться?
– Любой, обладающий разумом, способен. Безразлично – землянин или нет. Ты считаешь себя разумным?
Ник снова поискал на груди пуговицу – конечно же, безуспешно.
– И способность к полету – это тоже один из факторов пробуждения? – поинтересовался он.
Юнец неожиданно перестал улыбаться.
– Ник! Способность к полету – это просто сопутствующая мелочь. Ты можешь проснуться, и при этом не научиться летать. Если тебе не нужно. Пробуждение – это переход на качественно иной уровень взаимодействия с миром. Ты уже способен постичь это, иначе наш разговор не склонился бы в нужную сторону, да и вообще не состоялся бы. Собственно, тебе осталось только окончательно поверить, в чем я тебе и пытаюсь помочь. Надеюсь, ты сознаешь, что готовых рецептов не существует. Селентина – именно то место, где стоит проснуться. И где легко проснуться. Я сам когда-то проснулся здесь. И, – наставник вдруг доверительно склонился в сторону Ника, – у тебя замечательная помощница.
Ник глупо хлопнул глазами, а наставник вдруг потерял материальный облик и снова стал синеватым маревом, похожим на привидение. Он становился все прозрачнее и прозрачнее, пока совсем не исчез.
Совсем.
Некоторое время Ник пребывал в форменном ступоре. Он пытался осмыслить все, что сейчас услышал, но в голове кто-то настырно бухал в большой надтреснутый колокол, отчего мысли норовили расползтись и попрятаться по самым дальним и темным углам.
А потом его позвали.
– Ник! Пойдем скорее! Дождь закончился!
Когда он вышел из пещеры, селение-амфитеатр сияло мириадами капелек росы, в каждой из которых ослепительно отражалось солнце Селентины. Остро пахло озоном и мокрой листвой. На фоне исполинской, в полнеба, радуги – Криста, улыбающаяся зеленоокая дива. Это она звала его.
И – как достойный всему внезапному великолепию фон – громада супердерева чуть поодаль.
«Ой, мамочки», – подумал Ник.
И еще он подумал: что же будет рассказывать контактерам?

2.

– Мне кажется, – хмуро заявил Градиленко, – ты от нас что-то скрываешь.
– А что мне скрывать? – искренне удивился Ник. – Думаете, я набрел в лесу на месторождение алмазов и втихую его разрабатываю? Так здесь алмазы мало ценятся.
Градиленко кутался в пуховик, который, увы, плохо защищал его от пронизывающего осеннего ветра. То, что Ник был лишь в шортах, майке и босиком, раздражало шефа контактеров еще сильнее.
– Ты сорвал процедуру контакта, – сказал Градиленко. – Отчетов от тебя я не видел уже полтора месяца.
– Коллега, – с чувством произнес Ник. – Напротив, я довольно далеко продвинулся на стезе контакта с обитателями Селентины. И именно поэтому я хочу остаться. Остаться здесь, чтобы окончательно понять и вообразить мост, который можно будет навести между Землей и Селентиной. По-моему, это вам только на руку.
– Нам на руку твоя помощь, которой мы не видим. Я не понимаю, чем ты занимаешься там, в лесу. Я не понимаю, почему ты не мерзнешь на этом чертовом ветру. Я не понимаю, почему общение с каким-то летающим жуком для тебя стало важнее, чем общение с людьми. Я не понима…
– Коллега, – проникновенно и очень спокойно перебил Ник. – Если бы вы дали себе труд осмотреться окрест, возможно, вы отыскали бы первые ответы. Это так, совет вам и всем остальным. На будущее.
Бородачи-контактеры, подчиненные Градиленко, неприкаянно топтались около посадочного бота. Им было тоскливо, холодно и неуютно. И десантникам с прикладными лучевиками тоже было тоскливо, холодно и неуютно.
Земная миссия на Селентине готовилась к отбытию. Готовились все, за исключением бывшего эмбриомеханика Никиты Капранова. Контактеры ничего, ровным счетом ничего не добились здесь – аборигены на контакт не пошли. Тем более обиден был явный успех какого-то там эмбриомеханика, слыхом не слыхавшего о типовых процедурах контакта и тем более – о ксенопсихологии. Градиленко злился. Но вредный экс-эмбриомеханик, похоже, всерьез вздумал обосноваться здесь. На запретной для любого землянина (кроме группы Градиленко, разумеется) Селентине. И сейчас предстояло решить – считать Капранова членом вышеупомянутой группы или уже нет.
– Между прочим, – заметил Градиленко, – я имею право приказывать десантникам. Одно мое слово, и тебя попросту пристрелят, щенок!
– Бросьте, – фыркнул Ник. С некоторых пор он перестал скрывать естественные реакции – к чему их скрывать? – Не станут они стрелять.
– Ты нарушил закон! Ты нарушил устав!
– Считайте, что я уволился из флота. А что до земных законов – так можете меня и землянином больше не считать.
Ник чувствовал, как напряглась в отдалении Криста – она прекрасно помнила разрушительную мощь человеческого оружия. Правда, в прошлый раз был пулевик и был подсвинок… Ник, как мог, успокоил ее.
Не станут десантники стрелять. Не станут. А если и станут… Что же… Скорее всего, Ник их опередит. Он нисколько не собирался подставлять собственное тело под смертоносные импульсы лучевиков.
– Геннадий Викторович! – окликнули Градиленко от раскрытого пассажирского люка «Медузы». – Капитан на связи! Время!
Шеф контактеров еще некоторое время зло ел глазами улыбающегося Ника, потом досадливо махнул рукой и уныло побрел к боту.
Ник, не двигаясь с места, наблюдал, как грузятся в бот его бывшие соплеменники – десантники, контактеры. То есть это они думали, что бывшие.
У Ника на этот счет сложилось свое мнение.
Задраен люк. Пилот сейчас прогоняет предстартовые тесты… «Медуза» неторопливо отрывается от почвы и, ускоряясь, рвется в зенит, в холодное октябрьское небо Селентины. Супердеревья прощально машут ему ветвями.
Странно, но Ник почти не испытывал тоски по дому – в другое время при виде стартующего бота непременно заныло бы где-то в области сердца.
Почти не испытывал.
Все-таки он сильно изменился в последние месяцы.
Прошло минут пять; стряхнув, наконец, оцепенение, Ник обернулся и позвал:
– Криста!
Девушка помахала ему рукой с ветви здоровенной шавоши, с высоты добрых, наверное, тридцати метров.
– Иди ко мне! – позвала она негромко, но Ник ее, естественно, слышал так же ясно, как если бы она находилась совсем рядом.
Он зажмурился и побежал. Все быстрее и быстрее. На десятом или одиннадцатом шаге Ник неуверенно оторвался от земли, между лопатками под тоненькой линялой майкой набухли два тугих кома, а потом на свободу вырвалось еле различимое в свете дня мельтешение чего-то эфемерного и полупрозрачного, словно у Ника вдруг отросли стрекозиные крылья и трепетали сейчас за спиной, и трепетали, вознося его все выше и выше.
Уже на ветви шавоши он на секунду обернулся, мельком взглянул на темное пятно посреди лужайки, потом на низкие тучи, в которых скрылся бот с крейсера «Калахари», а потом сгреб Кристу в объятия и радостно прошептал ей в самое ухо:
– Доброе утро!

© 1994–1999 
Николаев – Москва – Николаев 

Заколдованный сектор

По лицу связиста сразу стало понятно – еще один.
– Ну? – мрачно спросил Величко.
Обычно он употреблял более длинные фразы, однако в последнее время весь персонал космопорта, включая и начальника, стал суеверно-немногословен.
– Грузовик с Марципана. Шестеро членов экипажа. Последняя привязка – у базы «Иллинойс-прим», – сухо уведомил связист. – Шли к нам по баллистической. Очередная привязка просрочена на необратимый срок.
Если и оставались у Величко какие-либо иллюзии, теперь они развеялись окончательно.
– Посчитайте кто-нибудь, – буркнул он в пространство, сел за рабочий стол и обхватил голову руками.
Седьмой корабль за неделю пропадает без вести. И если с четырьмя автоматами – хрен бы с ними, то три космолета с экипажем – это уже ЧП.
В диспетчерской считали недолго: уже через пару минут в рабочем объеме кома возник Толик Недоговоров и протянул распечатку. Ком подхватил ее, втянул в канал передачи, а еще спустя секунду-другую распечатка материализовалась над столом Величко и мягко спланировала на зеленое сукно. Начальник космопорта угрюмо глядел на нее несколько мгновений, затем протянул руку и взял. Слегка встряхнул, поднес к лицу.
Собственно, он и не сомневался.
«Придется закрывать сектор, – подумал Величко уныло. – Вот незадача, в самый разгар, в месяц пик, можно сказать… А ведь придется».
– Толик! – позвал Величко диспетчера.
– Я тут, Петр Саныч… – мгновенно отозвался Недоговоров.
– Кто у нас еще на баллистических через этот чертов сектор?
– Два автомата и два грузовика. Ну, и военные на подлете.
– Грузовики когда на следующую привязку выйдут? – спросил Величко, изо всех сил стараясь не подумать: «Если выйдут».
Ага, попробуй не думать о белой обезьяне…
– Один сегодня вечером, часов в восемь, второй через сутки. С небольшим. Корректировка по ним готова, отвернем мгновенно, – Недоговоров говорил подчеркнуто спокойно, но глаза у него были как у побитой собаки.
Вроде бы, на втором пропавшем космолете ходила его младшая сестра. Сервис-инженером. Раньше – точно ходила, года три назад, Величко помнил, Таня Недоговорова очень ловко справилась с какими-то там внезапными неполадками, причем как раз накануне проверки. Но продолжала ли она и теперь ходить на «Хорусе», Величко не знал. А Толика спрашивать не хотел.
– Привязка по автоматам… – начал было Недоговоров, но Величко его прервал:
– К черту автоматы. Не до них. Закрывайте сектор, по всем сечениям, по всем баллистическим, чтоб к концу смены ни одного рабочего луча в Z-19 не осталось.
Недоговоров удивленно хлопнул глазами.
– Что, и задействованные под автоматы лучи отключать?
Величко опустил взгляд, пожевал губами и, поморщившись, выдавил:
– Нет, все-таки оставь… Эти чертовы автоматы, как ни крути, собственность компании. Денег стоят. Сколько их там, ты говорил?
– Два.
– Вот два луча под них, два под грузовозы. Стало быть, четыре.
– А… А военные как же?
– А военные на прямотоке дотянут, – буркнул Величко. – Если ты еще не забыл, есть такой способ летать. Все, конец связи, работайте!
Начальник космопорта погасил ком и встал, зло отпихнув ни в чем не повинное кресло.
Вообще-то, закрыть сектор он мог только по прямому приказу сверху; ну, еще по требованию военных, наверное, хотя такого на его памяти ни разу не случалось. Отдав подобное распоряжение, Петр Величко, начальник грузового космодрома «Онарта-тридцать два», серьезно превысил собственные полномочия, за что мог потом и должностью поплатиться, и попасть на внушительный штраф. Но Петр Величко справедливо рассудил: лучше поплатиться вышеназванным, чем остаток дней жить с больной совестью. В должностях, случается, восстанавливают. А вот мертвые космонавты живыми не становятся никогда.
Дежурные справились: к пересменке сектор Z-19 реально выпал из общей транспортно-силовой сетки, став просто мертвой областью пространства. Ни один энергетический луч (кроме, разумеется, четырех задействованных) более не пронзал его. Ни один корабль не целился пройти сектором по баллистической дуге. Космос в объеме Z-19 впервые за долгие годы стал просто космосом, подчиненным лишь изначальным физическим законам, но не человеческим нуждам.
Впрочем, по галактическим меркам время владычества человека над космосом – даже не миг. Гораздо меньше. Однако люди быстро привыкают властвовать.
Военные вышли на связь довольно скоро, причем по мгновенке. Не поскупились…
«А когда они скупятся? – невесело подумал Величко, переключая ком на ответ. – Как там старина Гарри говорил? «Военные любую сумму округляют вверх до следующего миллиарда». Что им мгновенка?
– Начальник космопорта «Онарта-тридцать два», – буркнул Величко. Он понимал, что говорит не слишком-то приветливо, но поделать с собой ничего не мог.
Видеоканал почему-то не включился – наверное, вояки фильтровали ненужное. С их точки зрения.
– Флаг-майор Халицидакис, – бодро представился невидимый офицер. – Полукорвет «Гремящий». У вас неполадки?
– Нет, – ответил Величко, заранее зная, о чем предстоит говорить в ближайшие несколько минут.
– Пропал транспортный луч, – сообщил флаг-майор. – У вас точно ничего не случилось?
– Если вы подразумеваете аварию – то нет, аварии у нас не случилось. Дело в том, что сектор зет-девятнадцать закрыт… уже больше часа.
– А, тогда понятно, – майор, похоже, обрадовался, чему Величко слегка удивился. – Отлично! Мы как раз хотели просить вас о закрытии сектора. Но раз вы уже…
– Рад сотрудничать с доблестным флотом, – буркнул начальник космопорта, стараясь, чтобы голос не выражал ненужных эмоций. – У вас будут какие-либо пожелания?
– Да, в общем-то, никаких. Главное, не допускайте в сектор никого. Никого – это значит ни-ко-го, ни научников, ни представителей директората, ни, тем более, зевак и прочих ротозеев.
– Разумеется. Без лучей в сектор и попасть-то никак невозможно.
– И все же… держите ситуацию под особым контролем, – майор на секунду отвлекся, скорее всего, перемолвился словом с кем-нибудь там, на «Гремящем». – Наше подлетное время – четырнадцать часов. Встречайте. До свидания.
– До свидания.
Мгновенка умолкла и вскоре отключилась по тайм-ауту. Величко поразмыслил с полминуты и медленно потянулся к пульту связи с директоратом. Зачем упускать подвернувшийся шанс?
– «Онарта» слушает, – милым голоском секретарши пропел ком, а в объеме возникло изображение не менее милой мулаточки.
«Опять новая, – подумал Величко с неясной тоской. – Живут же люди! Один я как хрен на блюде…»
– Тридцать вторая на связи, – представился он на всякий случай. Новая секретарша генерального вполне могла и не успеть научиться обращению с рабочим пультом связи. – У нас че-пэ. Шеф у себя? Это срочно.
– Секундочку, я сообщу Вениамину Илларионовичу о вашем вызове. Оставайтесь на канале.
Секретарша пропала из виду; вместо нее появилось невыносимо цветастое изображение океанического берега – пляж, пальмы, волны, вулканический конус чуть поодаль. Небось, Офелия. Одновременно включилась ненавязчивая музыка. Величко, бывало, слушал ее до получаса, ожидая ответа генерального, и давно успел мелодию люто возненавидеть. А композитора, который ее написал, готов был собственноручно утопить – хотя бы и в ультрасинем офелийском океане, невзирая, что тот красив до умопомрачения.
Генеральный ответил довольно быстро – через каких-нибудь пять минут.
– Доброе утро, – поздоровался он, холодно глядя на Величко. – Что за че-пэ?
– Здравствуйте, Вениамин Илларионович. У нас в секторе зет-девятнадцать за неделю пропало три грузовика и несколько автоматов. Четыре, если быть точным. Некоторое время назад нарисовались военные, требуют закрыть сектор.
Генеральный поморщился, словно его вынудили живьем проглотить жирного дождевого червя.
– Закрывайте, – распорядился он, выдержав средней продолжительности паузу.
«Так-так, значит, с военными даже директорат спорить не любит! – подумал Величко, слегка воодушевившись. – Ну и отлично! Дата совпадает, только у них утро, а у нас конец смены – никто не придерется, даже если захочет».
– Еще на дугах грузовики есть? Сколько человек пропало? – поинтересовался генеральный.
– На дугах – два грузовика. Пропавшими пока числят двадцать три человека.
Генеральный коротко кивнул, показывая, что принял к сведению.
– Постарайтесь, чтобы мероприятия военных не затянулись. И побыстрее восстанавливайте сообщение, – добавил он. – Все, Петр…
– Александрович, – с готовностью подсказал Величко.
– Александрович, – снова кивнул Генеральный. – Держите в курсе моего референта и дважды в сутки отсылайте отчет о произошедшем. Персонал отправьте в отгулы… или лучше – в отпуск без содержания. Аварийный штат назначайте сами. Тарифную сетку и прочее доведет до вас референт на ближайшем сеансе. И побыстрее там, побыстрее!
– Как военные, – заискивающе пожал плечами Величко. – Все понял, справимся.
Генеральный в третий раз кивнул и отключился; ком снова показал секретаршу.
– Я переключаю вас на референта! – сообщила она торжественно. Ни дать ни взять, глашатай при дворе Людовика-какого-то-там. «Его Величество Король!» Аплодисменты, переходящие в овацию…
Референтом обыкновенно выступала некая плюгавая личность по фамилии Гарман, а имя сего типа Величко никогда не стремился узнать. Каково же было удивление начальника «Онарты-тридцать два», когда на него взглянула женщина, одетая в строгий деловой костюм (судя по тому, что поместилось в приемный объем кома). Она была, бесспорно, старше смазливой мулаточки-секретарши, но ничуть не менее эффектна. Пожалуй, ей было лет тридцать пять или около того, но выглядела она лет на десять моложе. Величко эту разницу в реальных женских годах и в видимых всегда называл «косметической поправкой».
– Добрый день, Петр Александрович, – поздоровалась она, довольно приветливо, но без фамильярности. – Точнее, вечер. У вас ведь уже вечер, да?
– Седьмой час, – подтвердил Величко. – Здравствуйте.
– Когда сектор вступил в режим запрета? По моим данным – в семнадцать двадцать четыре.
– А-а-а… – протянул Величко, лихорадочно вызывая статистику. Так… последний луч деактивирован в четверть шестого. – Да, действительно, – подтвердил он. – Если грубо – запрет начался в полшестого.
«Уже знает! – подумал Величко с невольным уважением. – Тертая баба!»
– Зачем же грубо? – усмехнулась референт. – В нашей работе нужна точность. С семнадцати двадцати четырех космопорт «Онарта-тридцать два» работает по тарифной сетке «миним». Сколько вы намереваетесь оставить активного персонала?
– Ну… – Величко наскоро прикинул. – Восьми человек, пожалуй, хватит.
– Хватит и шести, – уверенно сказала дама. – Что ж вы так, Петр Александрович? Сектор закрыли, а работу не спланировали. Графики дежурств, я так понимаю, спрашивать у вас бессмысленно?
– Подготовим незамедлительно! – клятвенно заверил Величко, разве только руки к сердцу не прижимая.
– Неплохо бы. Ладно, раз вы не готовы импровизировать… Занимайтесь. Связь ежедневно в полдень по времени головного офиса. Кроме того, я сама буду вызывать в случае необходимости.
– Понял.
– До связи, Петр Александрович.
– До связи… А как вас зовут? Кого спрашивать, в смысле, когда буду вызывать?
– Спрашивать референта по сектору зет-девятнадцать, – не меняясь в лице, сообщила дама, внимательно глядя в глаза Петру Величко.
Тот глядел на изображение новоявленной начальницы, подозревая, что имеет глуповато-растерянный вид. Увы, Величко не ошибался – именно так он и выглядел – глуповато и растерянно. И от осознания этого в нем медленно закипало отвращение к себе.
– Впрочем, если вам нужно имя, меня зовут Зинаида.
Ком погас. Величко еще некоторое время сидел, будто пришибленный, потом с облегчением выдохнул и утер вспотевший лоб.
– Твою мать, – выругался он негромко. – Во попал-то!
Однако не так все было плохо: главное, основная ответственность за произошедшее очень удачно свалилась на военных – несомненно, они сообщили директорату о своем намерении закрыть сектор. А вот то, что персонал придется частично разогнать по домам без содержания, а частично усадить на самую жидкую тарифную сетку, было из рук вон паршиво. Директорат щедротами и так никогда не страдал. Сейчас как раз месяц активных перевозок, ребята надеялись заработать… Ан облом.
Обидно. Черти бы побрали этот Z-19!!! Что там стряслось?
«Будем разбираться», – подумал Величко, сокрушенно вздохнул и вызвал кадровый список.

* * *

Один из двух грузовозов с экипажем в означенное время благополучно вышел к очередной точке привязки, сел на аварийный луч и поздно ночью финишировал у космопорта. Второй пилотируемый корабль к точке привязки так и не вышел. Автоматы из сектора тоже не вышли.

* * *

Утром полукорвет «Гремящий» отшвартовался в резервном доке. Свободных пирсов на «Онарте-тридвать два» почти не осталось, задержанные грузовики кое-где фиксировались в два слоя, борт о борт, а не знающие, чем себя занять экипажи заполонили оба местных бара. Официанты и повара быстро начали сбиваться с ног, и Величко с чистым сердцем перевел шестерых семейных женщин на подмогу: работа в баре по сетке «миним» все же лучше неоплачиваемого отпуска. А детей кормить надо.
Сразу пошли ходоки-просители: незапланированный простой – беда для любого корабля. Потеря времени, а значит и денег. И у всех, буквально у каждого имелась Особая, Важнее Всех Прочих Причина немедленно отправиться в рейс. Селентинский почтарь вез неимоверно срочный заказ на Марципан; шестиместная посудина со Скуомиша-четыре в полном составе опаздывала на свадьбу любимой дочери, любимой внучери и любимой племячери в одном лице (эти настырные родственники, успевшие изрядно поддать водочки, утомили Величко особенно сильно); командировочный спец с Земли, обладатель редчайшей фамилии Иванов, уныло канючил насчет попутного транспорта куда-то в сущую дыру и безлюдь, Величко и места-то такого не знал, куда Иванову было надо; а некий тучный бизнесмен с транзитным паспортом даже посулил начальнику космопорта взятку за разрешение на вылет. Еле Величко от ходоков отбился.
Странные люди, ну отключены в секторе транспортные лучи, ну как можно им всем помочь, даже если дать «добро» на старт? Не уйдут же далеко, закиснут на границе действия портовых генераторов. Ан нет: все едино на поклон ходят!
Когда в дверь снова кто-то сунулся, Величко уже готов был заорать на посетителя, но узрел военную форму и вовремя прикусил язык.
– Здравствуйте. Я с «Гремящего», флаг-майор Халицидакис, – представился военный. – Мы с вами уже говорили, по мгновенке.
– Ага, – Величко вышел из-за стола майору навстречу и протянул руку. – Здравствуйте и вживую. Докладываю: сектор закрыт, бары переполнены.
Голос у начальника космопорта поневоле был грустный.
– Бары – это серьезно, – хмыкнул майор, пожимая Величко ладонь. Хватка у Халицидакиса была мертвая, как у детеныша бабуина: вцепится – не оторвешь.
– Проводку по каждому лучу за последние две недели мы подготовили, – сообщил Величко. – Куда сливать?
Майор вынул ком-персоналку и принял данные. Собственно, на этом обязательная помощь военным заканчивалась: дальше космопорт должен был только ждать, пока те разберутся, да пассивно обеспечивать жизненный цикл каждому кораблю в пределах космотории.
– Отлично. К обеду наши аналитики закончат обработку. Кого вы планируете взять в рейд?
– Простите… – не понял Величко. – В рейд?
Тут пришла очередь майора удивляться:
– Ну, да, в рейд! Мы ведь пойдем в закрытый сектор, как иначе?
– А вы разве не оттуда прибыли? – растерянно переспросил начальник космопорта.
– Оттуда… Но у нас ведь не было результатов проводки. Собственно, тогда их и у вас еще не было. Вычленим критические области, просканируем, где надо – прочешем. Вы что, не в курсе стандартных процедур по дознанию в закрытых секторах?
– Не в курсе, – честно признался Величко. – На моей памяти сектора в округе не закрывали ни разу. Да и че-пэ у нас до сих пор не случалось, только аварии… той или иной степени тяжести. Безо всякой мистики и исчезновений.
Флаг-майор укоризненно покачал головой.
– Ай-яй-яй, таких простых вещей не знаете! Ладно, подскажу вам. В рейд пойдете вы, это даже не обсуждается. Неплохо бы пригласить главного инженера и главного энергетика. Когда появится первая информация о природе затруднений – дополнительно вызовем необходимых экспертов. Пока все. Вам ясно?
– Ясно, – обреченно кивнул Величко. – Когда старт?
– После обеда. Обед на «Гремящем» в ваши шестнадцать часов. Извольте быть наготове, лучше всего где-нибудь поближе к резервному доку. Я вызову вас, номер я записал.
– Есть… сэр, – не менее обреченно вздохнул Величко. И подумал: «А ведь еще и мегера-референт, небось, скоро объявится. И душу вынет. Ну за что мне такое наказание?»
Впрочем, до обеда его никто не тронул. Зато Петр Александрович лично осчастливил главного инженера и главного энергетика «Онарты-тридцать два» известием предстоящем о рейде на военном полукорвете в свежезакрытый сектор. Оба безропотно заверили, что не опоздают, даже славящийся скверным характером энергетик Халиль Нагаев. Поэтому Величко оставил на служебном коме обтекаемую заставку: «Отбыл на космоторию», наскоро перехватил солянки в баре, благо в очереди ему стоять не нужно было, и отправился в резервную зону.
Главный инженер Бернар Самоа был уже тут, общался с дежурившим у трапа полукорвета капралом. Чуть поодаль, в компенсационной курилке, под скудными, высаженными в большие горшки чахловатыми кущами, зубоскалили несколько солдат. Пирс перед резервным доком был ржав и пуст, даже оранжевые огоньки на колпаках гравишвартовов не давали рабочего ощущения, док казался давно и бесповоротно заброшенным. Возможно, потому, что размерами вполне годился под ударный крейсер, не то что под какой-то там жалкий полукорвет.
– Приветствую, – безрадостно поздоровался Величко и протянул руку.
Самоа молча пожал.
– Халиля видел?
– Нет еще, – ответил Самоа и вопросительно дернул обритой наголо головой. – Чего там сверху?
– Ледяное презрение, – буркнул Величко. – Что ж еще?
Инженер снова дернул головой, но сказать больше ничего не успел: к ним обратился капрал-дежурный:
– Господа, капитан приглашает вас на борт! – сказал он с некоторым налетом официальщины в тоне.
По ту сторону трапа поджидал солдат в повседневной форме – в отличие от тех, что продолжали зубоскалить в курилке. Те были в парадке.
– Ступайте за мной, – качнул головой солдат и канул в открытый носовой люк.
Самоа подхватил небольшой кейс, до того стоявший у ног, и вздохнул:
– Ну, что? Пойдем? Или уж Халиля дождемся?
– Раз зовут – пойдем, – решил Величко. – Никуда не денется наш Халиль. Левой, ать-два! Привыкай, Берни.

* * *

Разместили их в пассажирских каютах – оказывается, и такие имелись на борту военного полукорвета. Кают было три, все – двухместные, но Нагаеву и Самоа отвели одну на двоих, а Величко поселили отдельно – все-таки начальник. Сразу после того, как вестовой показал гражданским их жилье, капитан «Гремящего» устроил совещание. Гражданские не возражали: им безудержно хотелось, чтобы все побыстрее закончилось и космопорт возобновил работу в штатном режиме.
При всем при том, что на борту «Гремящего» все помещения и коридоры были тесноватыми и низкими, корабль изнутри казался больше, нежели снаружи. Это было странно; думалось, что вот за этим люком уж точно должна располагаться обшивка, ан нет: на самом деле там располагается целый овальный зал со столом посередине и сплошными пультами-экранами по периметру. Зал этот размерами, пожалуй, уступал закутку секретарши Петра Величко, но все равно почему-то казался просторным. Возможно, потому что планировка его была тщательнейшим образом продумана, все находилось на своих местах и ничто ничему не мешало.
Военных присутствовало семеро: капитан «Гремящего» Игорь Шевчук, уже знакомый флаг-майор Халицидакис, лейтенант-безопасник Косухин; остальные – мичман и три солдата – похоже, находились тут по долгу вахты, поскольку каждый из них сидел не за столом, а за одним из пультов и никакого интереса к происходящему в зале не проявлял, по крайней мере, внешне.
– Прошу, – капитан жестом пригласил космопортовцев рассаживаться. Над столом тотчас сгустился рабочий объем кома, пока безо всяких изображений.
– Никлас, давай, – велел Шевчук когда все расселись.
Майор кивнул и вынул указку-манипулятор.
– Значит, так. Мы проанализировали трассы всех пропавших кораблей, включая автоматы, и вычленили одну-единственную область, которой следует заняться.
В объеме возникла немасштабная схема участка космоса в районе Онарты-32. Величко тотчас узнал и сам космопорт, немного похожий с виду на земную голотурию, и системы Марципана и Клочиша, и пылевую аномалию близ кометного пояса, и даже желтый прожектор Дельты Филина на самой границе злополучного сектора.
– Вот здесь, – указал Халицидакис, очерчивая трехмерную кляксу в совершенной пустоте, ниже эклиптики Клочиша, опять же на самой границе сектора. – В остальном пространстве сектора зет-девятнадцать в указанные сроки никаких че-пэ не произошло, хотя транспортных лучей через него проходило много и кораблей тоже прошло много. Указанная область довольно мала, порядка четырехсот сорока мегаметров по самой протяженной секущей оси. Наша задача: отстрелить разведкапсулы с аппаратурой и провести маршевое сканирование в три захода, по директному направлению, совпадающему с этой самой протяженной осью, и по двум объемным перпендикулярам с пересечением в геометрическом центре области. Не думаю, что мы засечем так уж много объектов крупнее коровы, это не планетная система и не кометный пояс. После обработки подозрительные объекты необходимо будет навестить и осмотреть силами разведроты, а если потребуется – то еще и экспертов привлечь. У меня все.
– Спасибо, – поблагодарил капитан. – Вопросы?
Последнее, понятное дело, относилось к гражданским.
– Сколько на все это уйдет времени? – уныло спросил Величко.
Он представил себе – каково это, прочесывать космическую пустоту, где звезду можно уподобить горошине посреди пустыни, ближайшую к ней планету – песчинке в километре-двух от горошины, а другую ближайшую звезду – теннисному мячику на соседнем континенте, – и ему заранее стало нехорошо.
Однако Халицидакис небрежно развеял сомнения начальника космопорта:
– Ну, поскольку допустим маршевый режим, со сканированием точно уложимся в сутки; расшифровка и анализ займут еще часов восемь. А вот дальше – по результатам, смотря что обнаружится…
– Еще вопросы? – бодро спросил капитан. – Нет? Ну и отлично! Что-то вы невеселые какие-то господа!
И подмигнул. Величко прекрасно сознавал – не издевательски. Но капитана все равно остро захотелось придушить.
Отвлек начальника космопорта вызов. Величко извлек ком, не сомневаясь, что звонит жена, но с экранчика на него холодно взглянула Зинаида, и душить капитана «Гремящего» сразу же расхотелось.

* * *

Величко впервые в жизни путешествовал на корабле-прямоточнике. Как любой мало-мальски грамотный инженер он понимал, что никакой разницы с полетами на серийных гражданских звездолетах не заметит, однако подсознание упрямо наводило мороки: то далекий гул двигателей чудился, то едва ощутимая вибрация корпуса. Кроме того, одиночное пребывание в двухместной каюте действовало на него гнетуще, и Величко при малейшем поводе из каюты сбегал – или к коллегам, или в кают-компанию «Гремящего». На марше работникам космопорта делать было решительно нечего, поэтому все трое для начала как следует выспались; потом капитан пригласил на званый ужин – кроме них, присутствовали только пятеро старших офицеров. После ужина, на котором военные не жалели неплохого коньяку, пришлось снова отсыпаться, благо времени было хоть отбавляй. Величко зевнул два вызова с головной «Онарты», поэтому третий вызов и последующая беседа с Зинаидой явно прибавили ему седых волос. Как ни притворялся начальник тридцать второго космопорта смертельно уставшим на работе, вряд ли ему удалось скрыть тот факт, что на самом деле он вдрызг пьян. В конце концов, от Зинаиды удалось с грехом пополам отделаться.
В общем, дорога по закрытому сектору к области «икс» промелькнула незаметно. Да оно и к лучшему.
Сканирование тоже началось без особой помпы: по внутренней трансляции прозвучало объявление вахтенного офицера, вот и все. Первую из осей просканировали быстро и без происшествий. А на второй началось.
Когда над головами мирно опохмеляющихся в каюте Величко, Самоа и Нагаева полыхнула красным мигалка и рявкнула сирена, все подскочили, будто ужаленные. Величко и Нагаев – с полки, Самоа – с откидного табурета.
– Ах ты… – выдохнул Величко и скосил глаза на монитор над дверьми. Там цвела лаконичная надпись: «Боевая тревога». Если приглядеться, снизу можно было прочитать отображенный куда более мелким шрифтом текст: «Пассажирам просьба не покидать кают. Двери заблокированы. Внимательно слушайте объявления по трансляции».
– Интересно, – проворчал Нагаев. – Как мы можем покинуть каюту, если двери заблокированы?
– Да ладно тебе, это же военный корабль, – отмахнулся Самоа. – Не найдешь ты тут логики.
Минуты три они провели, как на иголках; затем вместо надписи на мониторе возникло изображение. Флаг-майор Халицидакис озабоченно взглянул на гражданских и поинтересовался:
– У вас все нормально, господа?
– Нормально, – отрапортовал Величко. – А что стряслось?
– Да кое-какие системы отказали, – пояснил Халицидакис все так же озабоченно. – Непонятно отчего. Тазионарное слежение, дистанционка и генераторы щита. Похоже на энергетическую атаку, но вокруг пусто, ни кораблей, ничего. Мистика какая-то. Наверное, просто текущие неполадки.
– Дверь-то отоприте, – хмуро попросил Нагаев.
– Уже, – сказал майор. – Только вы все равно лучше в каютах сидите. Мало ли… Я связь не буду отключать.
Он скользнул вбок, за рамку монитора. Стало понятно, откуда майор с ними разговаривал: из рубки, где совещались в первый день. Сейчас тут находилось человек восемь, включая капитана, все сгрудились перед одним из экранов и попеременно тыкали в него пальцами, что-то горячо обсуждая.
А минутой позже началась такая суета, что троица гражданских попросту растерялась. По рубке забегали сразу двое солдат из смены, капитан с помощником кинулись к выходу. Заговорили все одновременно, большею частью – в комы или служебную трансляцию.
«Гремящего» тряхнуло в первый раз.
Монитор показывал все ту же суету в рубке, трансляция гавкнула чьим-то голосом: «Орудия правого борта – к бою!», после чего «Гремящего» тряхнуло вторично. Потом монитор отрубился, а по трансляции слышался только невнятный шорох.
Это было жутко, очень жутко – сидеть в крошечной каюте и ждать непонятно чего – взрыва, вспышки… что там бывает в атакованном корабле? Величко оцепенел, Самоа тоже, и только Халиль Нагаев мрачно разлил коньяк по рюмкам. Тут тряхнуло в третий раз, сильнее прежнего, аж свет мигнул, и пришлось разливать по новой, потому что практически все содержимое рюмок попросту выплеснулось на пластиковый столик.
Едва они подтерли пролитое и выпили обновленное, бледные и молчаливые, трансляция спокойно и четко произнесла: «Щит восстановлен, питание в норме», и от сердца сразу же немного отлегло.
Больше «Гремящий» не трясся, да и трансляция отключилась. Долгое время не происходило совсем ничего. Коньяк был допит. Обсуждать произошедшее никто не решался. Но, в конце концов, дверь отворилась и возникший у комингса солдатик вполне беспечно сообщил:
– Вас просят в рубку, господа инженеры!
Все охотно встали.
– Что там стряслось-то у вас? – озабочено справился Самоа у солдатика.
– Нас обстреляли, но уже все нормально. Щит восстановлен, а он у нас мощный.
– Обстреляли? – пробормотал Величко. – Но кто?
– Это не ко мне, – пожал плечами солдатик. – Я из службы живучести. Пойдемте.
Провел он не в приснопамятную рубку, а в другую, рядом. Это даже не рубка была, а скорее учебный класс, что ли. Небольшой, на два десятка посадочных мест. Там уже находились капитан, старпом, Халицидакис и безопасник Косухин.
– Разрешите? – солдатик отворил дверь.
– Да, входите, господа. Фомичев, свободен.
Солдатик пропустил троицу в класс и затворил дверь. Снаружи.
– Садитесь, садитесь, – поторопил всех Халицидакис. – Мы начинаем как раз.
Что именно военные начинают – сказано не было. Наверное, разбор инцидента.
Так оно и оказалось.
– Итак… поехали…
Докладывал старпом, Владимир Мамочкин:
– Хронология: в 12.43 подвисают генераторы щита, минутой позже рапортует об ошибке Т-сканер. Судя по отчетам – ввиду волновой атаки. Картина свидетельствует более о точечном ударе, нежели об объемном. Однако уже спустя четырнадцать секунд атака сходит на нет, даже остаточной напряженности не фиксируется, что странно. Никлас, поясни.
Халицидакис охотно прокомментировал:
– Волновая атака характерна для неожиданных ударов по небольшим одиночным кораблям противника, она глушит щит в режиме не выше походного и не снимается до необратимого поражения атакованного корабля. Снятие волновой атаки раньше – нонсенс, зачем тогда было ее применять, тратить энергию, если в итоге щит противником восстановлен и усилен до боевого режима? Такое впечатление, что нас атаковали либо случайно, либо это вообще не была атака как таковая.
– Понятно, – высказался за всех гражданских Величко.
– Далее, – снова взял слово старпом. – По тревоге были отстрелены четыре фантома, но оказалось, что ни один не управляем – они дистанционно управляются, если не знаете (последняя фраза явно предназначались Величко со товарищи). Причина до сих пор не установлена, если подберем хотя бы один – возможно, установим. Далее: в 12.47 был произведен залп из лазерных орудий правого борта по области предполагаемой локализации атаковавших. Следов поражения целей не засечено. Целей, собственно, тоже не засечено. «Гремящий» убрался с вектора сканирования, на борту объявлены усиленные вахты. Пока все.
В классе повисла гнетущая тишина, разбавленная только слабым фоном включенной трансляции.
– Господа, – обратился к гражданским капитан. – С пропавших кораблей не поступало сигналов бедствия, призывов о помощи? Не были ли они атакованы подобным же образом?
– Нет, – Величко отрицательно помотал головой. – Корабли просто уходили с одной точки привязки и не приходили к следующей. Уходили строго по лучу, в штатном режиме. Все как один. А что с ними происходило на баллистической… Не знаю.
– А их вообще возможно атаковать этой вашей волной, когда они на баллистической дуге? – спросил Нагаев хмуро.
– Теоретически – да, – Халицидакис пожал плечами. – Хватило бы мощности.
– А каковы последствия? Щитов ведь на гражданских кораблях нет.
– Вероятен выход из строя астрогационной аппаратуры. Но находящиеся на баллистических дугах корабли можно атаковать и иначе. Тем более что они без щитов. Тут волновая атака и не нужна, можно сразу или лазерами, или нелинейностями, или еще чем. Возможностей – масса. Правда, непонятно, как отследить из обычного пространства корабль, ушедший на баллистическую. Наша, земная аппаратура на это пока не способна.
– Земная? – немедленно вскинулся Самоа. – Погодите… Вы что хотите сказать?
Халицидакис чуть усмехнулся:
– То и хочу. Атаковать может кто угодно, не обязательно люди.
– Вы имеете в виду чужих? Инопланетян? – осторожно уточнил Самоа.
– В том числе.
– Да чушь это! – вмешался Величко. – Нет тут инопланетян и никогда не было. Космопорт уже сколько лет действует, были бы – проявились бы.
– Космос велик, – Халицидакис продолжал улыбаться, но как-то недобро. Или, скорее, невесело. – Тем более, тут такой медвежий угол… Окраина. Какие-то двести-триста световых лет до условной галактической границы. И тысяча до мест, которые уже можно считать внешним пространством. Межгалактическим.
– Никлас, погоди изобретать сущности, – попросил капитан. – Хотя и то, что ты подразумеваешь, мы обязательно должны учитывать, с этим спорить не стану.
– Скажите, – обратился к капитану Нагаев. – Как вы намерены поступить прямо сейчас?
Шевчук некоторое время медлил.
– Я еще не принял решение, – сказал он наконец. – В первый момент действия казались очевидными: если удастся – уходить за подмогой, а потом прочесывать окрестности в составе эскадры. Но теперь… мы не видим противника. Мы не знаем – есть ли он вообще. Скорее всего, мы все равно пойдем за подмогой.
У Величко мгновенно щелкнуло в голове: поход назад, ожидание эскадры, новый рейд к области «икс»… На сколько это затянется? На месяц? Больше? Подобный вариант ему решительно не нравился. И уж точно не понравится генеральному и его церберше Зинаиде.
– А может, сначала осмотримся тут? Повнимательнее? – осторожно предложил он. – Раз уж никто не атакует.
– А вы не боитесь? – без обиняков спросил капитан. – Вдруг нас снова долбанет чем-нибудь и снова – непонятно откуда?
– Боюсь, – честно признался Величко. – Но у меня там космопорт стоит. И чем дольше стоит – тем злее мой шеф. Понимаете?
– Понимаю, как не понять, – усмехнулся Шевчук. – А у меня на борту три десятка пацанов. Это не считая офицеров, которые тоже люди и за которых я также в ответе. И мой, с позволения сказать, шеф, опять же, не имеет обыкновения гладить по головке за ошибки. Надеюсь, меня вы тоже поймете.
Величко уныло повесил голову. Не то чтобы он заново перебирал резоны, но переубедить военных все же хотелось.
Неизвестно, до чего бы он додумался, но тут пискнул капитанский ком. Секунду Шевчук слушал, потом коротко скомандовал:
– Заводи сюда.
Перед дальней стеной класса развернулся экран. Внизу, в маленьком окошке, локализовался один из вояк, чернявый мичман с пронзительным взглядом.
– Мы нашли их, сэр! – доложил он.
– Нападавших? – не удержавшись, выпалил Самоа.
Мичман покосился на главного инженера «Онарты-тридцать два» с той неповторимой смесью снисходительности и презрения, которая присуща молодым, еще не достигшим особых чинов служакам в отношении «шпаков». Отвечать он не счел нужным, продолжал обращаться к капитану.
На большей части экрана тем временем высветилась немасштабная схема все тех же хорошо знакомых мест. Даже клякса области «икс» была подсвечена точно так же, как и в прошлый раз. Короткий зуммер, предваряющий масштабирование, – и клякса разрослась на весь экран. Новый зуммер – и изображение снова укрупнилось. И теперь стало ясно, что внутри области «икс» не просто пустота – там расположен какой-то объект, выглядящий на схеме как темный комок с еле различимой короной.
– Вот, господин капитан, – сказал мичман со значением. – Это незарегистрированный сгусток Вайнгартена. Во всяком случае, на наших картах его нет. Гражданские справочники также его не содержат.
– Ну и ну, – Шевчук даже прищелкнул языком. – Вы знали об этом, Петр Александрович?
– Нет! – Величко даже руки прижал к груди. – Честное слово – нет! Халиль, скажи!
– Подтверждаю, – пришел на помощь энергетик. – Ни в одном подотчетном «Онарте-тридцать два» секторе сгустки Вайнгартена не значатся.
Халиль не был бы Халилем если бы не съязвил напоследок:
– Черных дыр и квазаров у нас в хозяйстве тоже не значится. Это я так, на всякий случай.
– Ладно, – Шевчук сжал губы и взглянул на мичмана: – Ты, помнится, говорил о противнике, Леша?
Масштаб снова изменился, так что теперь сгусток Вайнгартена разросся почти на весь объем. И на фоне неподражаемой черноты сгустка – словно кто-то горсть бисера рассыпал – проступило множество светлых точек. Операторы поиграли настройками; точки вскоре превратились в черточки, а потом и в крохотные объемные изображения неких объектов, по форме очень напоминающих слегка сплюснутую с двух сторон каплю. В целом картина очень напоминала детский опыт по наглядному отображению магнетизма: лист бумаги с металлической стружкой и магнит под ним. Стружка выстраивается вдоль магнитных линий. Точно так же эти сплюснутые капли вытянулись вдоль силовых линий сгустка Вайнгартена.
– Вот это да! – сказал Шевчук восхищенно. – Корабли, что ли?
– Похоже, – прошептал Халицидакис и закашлялся, словно у него пересохло во рту. – Но чем это они заняты?
– Похоже, подпитываются, – предположил Нагаев. – Что еще можно делать у сгустка Вайнгартена? Энергия-то дармовая, бери – не хочу.
– Леша, – мрачнея на глазах, поинтересовался капитан. – Ты уже глядел в таблицу соответствий?
– Глядел, – очень серьезно отозвался мичман.
– И чьи это корабли?
– Ничьи, капитан. В таблице такие не значатся.
– Значит, чужие, – подытожил Шевчук вполголоса, а затем вдруг почти заорал: – Внимание! Аврал! Двигатели – в режим экстра! Курс – космопорт «Онарта-тридцать два!» Полная боевая готовность! Полный вперед!
Даже переборки не помешали Величко чуть ли не кожей ощутить, как ожил весь «Гремящий», какая на нем поднялась…
Он чуть не подумал: «суматоха». Но это была, конечно же, никакая не суматоха. Суматохе на борту военных кораблей случаться не полагается.
Это был почти обыкновенный флотский аврал.

* * *

Вопреки ожиданиям, подмога пришла очень быстро: четыре ударных крейсера и десятка три кораблей помельче. С чужими, которые осмелились напасть на корабль доминанты Земли, церемониться никто не собирался. В свете новой информации даже генеральный с референтшей поумерили пыл. Во всяком случае, теперь при разговоре с ними у Величко начисто пропала невольная дрожь в коленках.
Но задержка пришла оттуда, откуда не ждали: застряли контактеры.
«Онарта-тридцать два» стала заложником собственного простоя: к ней стало почти невозможно добраться. Если военные корабли все без исключения сочетали возможность как полета по баллистической дуге, так и прямоточный режим, то среди гражданских судов прямоточники практически не встречались. Срочно сколоченная на ближайшей опорной базе команда контактеров быстро добралась до соседнего космопорта «Онарта-девять» и благополучно увязла там. Величко рвал и метал, но поделать ничего не мог: военные «сгонять» на девятку не соглашались (любезнейший, у нас тут не турагентство, у нас боевой корабль). Даже жалобы леди Зинаиде не возымели результата, хотя поначалу казалось, что эта женщина способна мановением мизинца гасить звезды и творить галактики.
Военные уже на второй день твердо заявили, что простой в их графике непозволителен, провели закрытое совещание и выслали снаряженных должным манером разведчиков в зону «икс» – шаг столь же напрашивающийся, сколь и необходимый. Гражданским сообщили, мол, те вольны поступать как угодно, но эскадра стартует завтра в девять по бортовому времени, и обжалованию сие не подлежит.
Величко медленно зверел, пытаясь разрулить ситуацию к всеобщему благу.
Тем временем поступило донесение от разведчиков: они обнаружили один из грузовиков. Точнее, то, во что грузовик превратился.
Глядя на видеосъемку, можно было предположить, что по кораблю черти топтались. Или бездумно молотили своими адскими молотами. Корпус во многих местах был деформирован или вообще проломлен; герметичность нарушена. Реактор необратимо поврежден, инжекторное кольцо вообще отсутствовало, вырванное с мясом. Отсутствовала также спасательная шлюпка; трупов обнаружили только два (людей на борту грузовика изначально было семеро).
К утру нашелся еще один увечный грузовик, в сходном состоянии. Тоже без шлюпки. Но хоть и без трупов на борту. Последний факт многих озадачил: в режиме прохода по баллистической дуге спастись на шлюпке, мягко говоря, затруднительно: шлюпка не умеет самостоятельно возвращаться в обычное пространство. По крайней мере, она не оснащена соответствующими установками и приборами.
Военные аналитики слегка оживились и повеселели: у них появилась хоть какая-то пища для размышлений. Величко все разрывался между бесконечным висением на связи и общими администраторскими функциями: приходилось отдуваться за всех, ибо обозленные уходом в незапланированный и неоплачиваемый отпуск коллеги работать отказывались наотрез и были по-своему правы. Ночь начальник космопорта, равно как и главный инженер с главным энергетиком, провели, не сомкнув глаз.
Поздней ночью, а точнее, уже ранним утром к «Онарте-тридцать два» с оказией прорвалась первая группа контактеров. Она же – и последняя из тех, что потенциально успевали к назначенному военными сроку старта. Но в группе не хватало одного специалиста по… далее следовал маловразумительный термин, смысла которого Величко не понимал. Без этого специалиста что имелись на борту контактеры, что не имелись – один хрен. Пульт экстренной связи покраснел и раскалился, Величко «на кончике клавиатуры» перевернул вверх дном полгалактики, пока, наконец, не выяснил, что в данный момент на «Онарте-тридцать два», разумеется, совершенно случайно и проездом пребывает некто Иванов, специалист в смежной области с маловразумительным недостающим контактером. Взвыв в голос и благодаря небеса в душе, Величко ринулся в бар и не ошибся: означенный Иванов, в котором легко опознавался один из недавних ходоков-просителей, обнаружился именно там в состоянии подпития средней тяжести. Пришлось взять его за шиворот, невзирая на вялые протесты, приволочь на борт флагманского крейсера и запереть в указанной дневальными каюте.
До старта удалось даже остальных контактеров поселить по соседству. Лишь после этого Величко позволил себе сглотнуть полстакана коньяку и отключиться – тоже в гостевой каюте флагмана. На этот раз трехместной, и, понятное дело, Халиль Нагаев с Бернаром Самоа заняли оставшиеся два места.
Старт Величко проспал. Нагаев и Самоа – тоже. Проснувшись и едва ступив за порог каюты, они моментально попали в самый эпицентр совершенно безобразного скандала, в котором участвовали контактеры и специалист Иванов и на который с немым укором взирали несколько офицеров крейсера плюс примкнувший флаг-майор Халицидакис. Узрев Величко, старший группы контактеров моментально перенес гнев на него. Орал он громко, матерился смачно, но спросонья Величко никак не мог врубиться в суть его претензий. Чем-то его не устраивал специалист Иванов, ибо чаще всего в оре старшего из контактеров повторялся вопрос: «Кого вы мне подсунули?» в сочетании с тыканьем указательного пальца в несчастного специалиста Иванова.
Иванов, в отличие от контактеров, хранил спокойствие. Во всяком случае, он не орал и вообще держался с достоинством, невзирая на некоторую помятость, мешки под глазами и общую посталкогольную одутловатость лица.
Величко понял, что старший контактер будет орать до бесконечности, если не напрячься и его не заткнуть. Решил напрячься.
– Погодите, любезнейший, – обратился Величко к контактеру с видом крайне высокого начальника, решившего вмешаться в склоку двух уборщиков и рассудить их по справедливости. – Что вам, собственно, не нравится? А?
Это «А?» Величко вопросил так веско и непререкаемо, что контактера аж передернуло от неожиданности и он враз умолк. Орать, по крайней мере, перестал.
– То есть как это? – спросил он возмущенно, но уже минимум на пару тонов ниже. – Мне нужен бихевиорист-аймолог! Я вас просил найти мне бихевиориста-аймолога! А это кто? – и он ткнул пальцем в Иванова.
– Это коллега Иванов, специалист в смежной области, насколько мне известно. Вы ведь согласились на специалиста в смежной области? – уточнил Величко.
– На специалиста я соглашался, – не стал отпираться контактер. – Да только никакой он не специалист! И никакой не контактер! И вообще, фамилия нужного мне аймолога Ива́нов, а не Ивано́в. Эмил Ива́нов, Земля, София, центр психосоматики высших приматов и парацефалов!
Величко обескураженно повернулся к Иванову:
– Это правда? Вы не Эмил Ива́нов?
– Правда. Не Эмил, – подтвердил тот невозмутимо. – Я – Сергей Ивано́в. С Земли, но не из Софии, а из Находки.
– И вы не контактер?
– Нет. Я никоим образом не контактер. Я зоотехник.
Тут Величко пробрал нервный смех. Информация о контактере Ива́нове пришла к нему по связи, а в электронных сообщениях ударение, как правило, не проставляют. И вот результат. Зоотехник Ивано́в вместо аймолога Ива́нова. Исключительно дурацкая ситуация!
Неизвестно – как долго бы еще пришлось препираться с контактерами. Однако события с этого момента начали развиваться столь неожиданно, что стало не до споров.
К офицерам бочком протиснулся рыжий-конопатый матросик, торопливо козырнул и что-то вполголоса доложил. Величко увидел, как вытянулось лицо Халицидакиса и как офицер с повязкой дежурного на рукаве тотчас забормотал что-то в ком.
– Господа ученые! – обратился дежурный через считанные секунды к контактерам. – Извольте в резервную рубку! Нашелся спасательный бот с «Корморана»!
«Кормораном» звался второй грузовик из найденных, тот, с которого вместе с ботом пропал весь экипаж.
Контактеры ждать себя не заставили: тут же рысью припустили в рубку; за ними, призывно махнув рукой руководству «Онарты-тридцать два», направился и Халицидакис. Величко, Самоа и Нагаеву ничего не осталось, как последовать за флаг-майором.
Замкнул шествие зоотехник Иванов, но на это никто не обратил внимания.
Шлюпка-капсула с «Корморана», которую военные на свой манер коротко именовали ботом, обнаружилась в ста шестнадцати мегаметрах от баллистической дуги, по которой следовал грузовик, и в шестидесяти от сгустка Вайнгартена. Матрос за пультом сообщил также углы и склонения осей, однако Величко эту часть не понял: у военных была отличная от общепринятой сетка трехмерного позиционирования объектов. Шлюпка косо дрейфовала, удаляясь от центральных областей галактики; двигатели ее не действовали. Поверхностное сканирование выявило незначительные внешние повреждения и биологическую активность внутри.
Кто-то живой находился в шлюпке. Величко, да и все остальные, изо всех сил надеялись, что это космолетчики с грузовика.
Чужие корабли, к слову сказать, от сгустка Вайнгартена убрались, однако дип-сканеры нащупывали их на границе разрешения, причем по ту сторону сгустка. Это было весьма кстати: увечная шлюпка дрейфовала как раз между земным флотом и сгустком. Останься чужие на прежнем месте – как знать, не спровоцировала бы попытка подобрать шлюпку новую агрессию с их стороны.
Кроме того, могли взбрыкнуть и контактеры: Величко знал, что эта публика фанатично предана догматам ремесла и если существует какой-либо профессиональный запрет, контактеры его не нарушат даже ради спасения чьих-нибудь жизней.
К счастью, у военных на подобные ситуации имелся совершенно противоположный взгляд: как только подтвердилась биоактивность на шлюпке, служба живучести мгновенно вскинулась по тревоге, а вялый протест шефа контактеров был тут же пресечен капитаном крейсера, правда, не лично, а по трансляции, голосом.
«Все-таки военных есть за что уважать!» – подумал Величко с одобрением. Контактеры ему не понравились с самого начала – слишком уж напоминали чинуш из директората.
В резервной рубке начальник космодрома с коллегами пристроились за крайним слева пультом; экраны тут транслировали картинки непосредственно с боевого мостика, а управление было на всякий случай заблокировано – чтоб никто ненароком не облокотился на какую-нибудь важную кнопку. Рядом примостился Халицидакис с портативным терминалом мгновенки наперевес. Центр рубки оккупировали офицеры, а контактеров оттеснили вправо, под здоровенный куб-панорамник.
Со шлюпкой уже несколько минут пытались связаться, дайрингом и в радиодиапазоне – все безуспешно. Впрочем, вместо бортовых антенн, если верить телеметрии, на баковой консоли шлюпки имелась лишь легкая вмятина, словно гигантский боксер зацепил ее мощным хуком, приняв за тренировочную грушу. Зато аварийный сканер, по-видимому, работал: со шлюпки довольно скоро принялись сигналить обыкновенным осветительным лазером: три точки, три тире, три точки.
Звали на помощь.
Оба спасательных бота службы живучести давно уже отстрелились и ушли в стороны от крейсера, на всякий случай окутавшись стелс-шлейфами и поставив помехи. Флот, изящно сманеврировав, перестроился «зонтиком», готовый в случае чего и дать отпор неожиданной атаке, и принять спасенную шлюпку, и спешно отступить.
– Молодцы, ребята, слаженно работают, – сказал Халицидакис, взглянув на Величко. – А?
– Вроде да, – тот передернул плечами. – Чего-то мне не по себе как-то…
Халиль Нагаев покосился на шефа и оттопырил губу, демонстрируя необидное презрение: при всей несносности характера главного энергетика «Онарты-тридцать два», был он человеком ничуть не высокомерным и в профессиональном смысле с коллегами всегда ладил. Во всяком случае, на презрительно оттопыренную губу Нагаева не обижались даже проверяющие из директората и алчные налоговые инспекторы.
– Да живые они, живые, – буркнул Самоа, неотрывно глядя на экран. – Кто-то же там светит лазером?
«Хорошо бы, чтобы живыми оказались все, – подумал Величко. – И так трупов уже слишком много. Черт сюда принес этих чужих, будь они неладны… И здорово, что военные подоспели так быстро».
Говоря начистоту, Величко вполне устроил бы вариант, при котором доблестный флот доблестно пожег бы корабли неведомого противника к едреной маме и доблестно вернулся бы на космодром под «Гром победы, раздавайся» или под «Марш несгибаемых». Или, еще лучше, чтобы чужие, узрев блеск земного оружия и зело проникнувшись его мощью, дружно легли бы на внешний курс и убрались бы куда-нибудь подальше от сектора Z-19 и вообще из областей пространства, подотчетных «Онарте», а тако же и из прилегающих. Желательно – навсегда.
Но все будет не так, Величко чуял это нутром. Как только спасенные с грузовика люди окажутся на борту крейсера, командовать дальнейшими действиями вновь станут контактеры, а молодчина-капитан опять вынужден будет молчать и подчиняться. Одернуть контактеров можно только в случае, если нужно спасать чьи-нибудь жизни. И отваживаются на это лишь военные.
Тем временем спасательные боты тянули к шлюпке на прямотоке; их разделяло более полусотни мегаметров. Чужие земной флот то ли не замечали, то ли просто игнорировали. Во всяком случае, вели себя пассивно, что военных в целом радовало. Кому охота сцепиться с противником, о котором ровным счетом ничего не известно? Кто знает, на что способно оружие этих чужаков?
Контактеры быстро заскучали и вскоре принялись обсуждать какой-то свой план; в той части рубки быстро воцарился совершенно неуставной галдеж. Дежурный офицер давно уже покинул резервную рубку: несомненно, дел у него хватало. Как понял Величко, остались только подвахтенные, да Халицидакис, который, к гадалке не ходи, был особистом.
Спасатели все еще тянули к шлюпке, когда чужие всполошились. Их мирно дрейфующий флот неожиданно принялся перестраиваться, одновременно огибая сгусток Вайнгартена и в конечном итоге приближаясь «зонтику» землян.
– Сканирование наше засекли, – убежденно сказал Халицидакис. – По времени как раз совпадает. Бдят, с-сволочи!
– Любой бы бдел, – вздохнул Самоа. – Что ж они, совсем тупые?
Естественно, все присутствующие наблюдали на экранах то, что произошло несколькими минутами ранее – за время, пока отраженный сигнал вернулся к земному флоту, чужаки успели сместиться. На мостике отреагировали мгновенно: перешли на тазионар и завели данные с него в куб-панорамник – даже контактеры на некоторое время притихли.
Величко прекрасно знал, что тазионарное сканирование жрет много энергии, зато оно завязано не на волновую скорость света, а на гравитацию, поэтому даже галактические расстояния прощупываются за приемлемое время: в зависимости от множества факторов от секунд до часов.
Чужие перестроились; их недавно беспорядочный рой теперь напоминал синхронно движущийся косяк рыбы. Косяк был вытянут по оси движения; самые маленькие корабли чужих прятались в его толще, наиболее крупные выстроились на периферии.
Даже сугубо штатский человек Величко сразу ощутил некую неправильность строя.
– Че это они делают? – недоверчиво протянул один из подвахтенных.
Величко вопросительно взглянул на Халицидакиса в надежде, что тот прольет свет на поведение чужих. Тот даже рот открыл, собираясь что-то сказать, однако его прервал надсадный зуммер боевой тревоги. Подвахтенные немедленно прогнали контактеров из-под куба-панорамника и расселись за пультами; потесниться пришлось и Величко с коллегами, и даже Халицидакису.
Два самых больших корабля чужих стремительно отделились от строя и ринулись прямо на спасательные боты, отрезая терпящую бедствие шлюпку от земного флота. Только два – остальной «косяк» продолжал двигаться по касательной и строя не менял.
– Дьявол, да что ж они делают-то? – вторично изумился кто-то из офицеров.
Трансляция разразилась певучей трелью оперативных команд – словами в бою военные пользовались, только чтоб отвести душу; легко догадаться, что это были за слова.
Неотрывно глядя в пространство куба-панорамника, Величко пытался понять, как же протекает бой. Чужие корабли обозначались синими штрихами, свои – желтыми и зелеными. Пара жирных синих штрихов сближалась с желтыми рисочками ботов службы живучести, однако на перехват спешил целый рой зеленых точек-штурмовиков и семь кораблей огневой поддержки. Четверка ударных крейсеров образовала тактический ромб – зеленые черточки в любой момент могли разойтись или же, наоборот, уплотнить строй.
Чужие отреагировали следующим образом: один из атакующих отвернул навстречу авангарду землян, второй продолжил тянуть к спасательным ботам.
Все происходило достаточно медленно: космос большой. Поэтому даже штатские успевали худо-бедно разобраться, кто куда целится и с кем на сближение идет. Синие штрихи, желтые риски и россыпь зеленых точек двигались величаво и медленно, словно стрелки допотопных часов. А потом снова заверещал зуммер.
– Спасатели атакованы! – ахнул Самоа, непроизвольно вцепившись в рукав Величко.
Один из ботов службы живучести сменил цвет с желтого на красный – это означало, что бот поврежден. В пустоте панорамника начали вспухать крошечные фиолетовые кляксы вражеских гравитационных ударов.
Уцелевший бот отвернул в сторону от боя и шел теперь к шлюпке не по прямой, а по пологой дуге, пытаясь уклониться от крейсера чужих. Второй крейсер чужих как раз сцепился с кораблями поддержки и штурмовиками.
Некоторое время панорамник полыхал непонятными изображениями и сносками; земные корабли периодически меняли цвет. Четверка ударных крейсеров перестроилась таким образом, чтобы флагман был прикрыт от возможной атаки остальными тремя. Трансляция исторгала соловьиные трели одну за другой.
Внезапно без какой-либо видимой причины два чужих корабля бросились наутек, к основному «косяку», который все больше отклонялся в сторону. Бой, вроде бы, прекратился, поскольку преследовать чужих не стали: нужно было все-таки подобрать шлюпку с «Корморана», да и своим пострадавшим в стычке оказать помощь.
Время шло. Чужие потихоньку удалялись, спасательные работы велись полным ходом. Спустя два часа большая часть уцелевших штурмовиков вернулась на матки, а корабли поддержки влились в основной строй флота. Офицеры за пультами заметно расслабились. Контактеры угрюмо сопели из угла, куда их вытеснили.
– Ну, денек, – пробормотал Халиль Нагаев, искривив губы. – Сдается мне, эта окопная эпопея надолго. Пошли, Саныч, наше место не здесь!
Одновременно прозвучал отбой тревоги. Взглянув на хронометр, Величко осознал, что провел в боевой рубке больше семи часов. Тотчас нестерпимо засосало под ложечкой – организм возмущенно напоминал, что с обедом его продинамили, да и с ужином уже, собственно, тоже.
– Внимание, экспертам, – раздалось по трансляции уже голосом. – После ужина аналитическая планерка в учебном классе один. Капитан просит не опаздывать!

* * *

– Итого, – мрачно сообщил начальник штаба, – наши необратимые потери составили два штурмовика с экипажами и четыре человека на клипере «Витраж». Кроме того, есть раненые, к счастью, легко. Повреждения клиперов и уцелевших штурмовиков подлежат ремонту и рекомплектации.
Некоторое время в классе царила тишина.
– Как же вы так, Пал Георгич? – словно бы ни к кому конкретно не обращаясь, спросил Халицидакис. – Не сказал бы, что атака вражеского флота была такой уж массированной. Чужие даже заградительных полей не ставили.
Капитан флагмана безмолвно переводил взгляд с начальника штаба на особиста. Когда капитан глядел на начальника штаба, в его глазах сквозила невысказанное: «Ну, Георгич! Ну, давай, объясни!»
– Вы сами видели, – сухо проговорил начштаба. – Маневр противника в начальной стадии атаки противоречил азам военной науки. Да какой там науки – он здравому смыслу противоречил! Что говорить о пилотах – я и то растерялся! Мои офицеры растерялись! А уж нам-то довелось кое-чего повидать…
Халицидакис, казалось, смягчился. Во всяком случае, следующие его слова прозвучали примирительно:
– Да я понимаю, Пал Георгич… Людей только жалко.
– Погодите, – встрял кто-то из контактеров. – А что в атаке чужих было не так?
– Да все! – в сердцах бросил начштаба. – От строя до тактики!
– Пал Георгич, поясните, будьте добры, – вмешался капитан. – Гражданские есть гражданские, они это знать не обязаны.
Начштаба терпеливо вздохнул и пустился в объяснения:
– Любой флот состоит из кораблей различных размерных классов. Самые крупные – линейные корабли, несколько мельче – крейсеры, ударные и конвойные. Ну и далее по нисходящей – корветы, полукорветы, клиперы, заградители, тральщики. Отдельно – корабли-матки и ульи, на которых базируются штурмовики, истребители и малые разведчики. Так вот, самыми ценными, естественно, считаются крупные корабли. Поэтому они обыкновенно составляют основу любого строя, а более мелкие их прикрывают. Сообразно строю ставятся мощные заградительные поля. Если возникает угроза большому кораблю, приходится жертвовать малыми. Увы, но таковы законы войны в космосе. Сегодня мы действовали в соответствии с накопленным за долгие годы боевых операций опытом и, естественно, того же ожидали от противника. Однако противник предпринял прямо противоположные действия – закрыл большими, а значит ценными кораблями всякую мелочь. И в атаку выслал два корабля размерного класса никак не меньше крейсера. Наша авангардная группа к этому оказалась попросту не готова, ни энергетически, ни в огневом смысле, ни, что главное, морально. Вот представьте, выдвигается легкое пехотное подразделение провести разведку боем у вражеской крепости, подобрать раненых в прошлой стычке, ввязаться в перестрелку с охранением противника. А тут вместо охранения их начинает атаковать вся крепость – она, видите ли, самоходная! Чем пробивать стены – ручным лучеметами? Пехоте это просто не под силу!
– Аналогия понятна, – вяло вставил любопытный контактер. – Но, мне кажется, обрисованная вами ситуация в реальности попросту невозможна.
– Не вы ли сегодня наблюдали бой с чужими из резервной рубки? – с нескрываемой иронией спросил начштаба.
– Мы, – невозмутимо подтвердил контактер. – Значит, это был не бой, а нечто иное. Это во-первых. А во-вторых, прекратите называть партнеров по контакту чужими. Как руководитель миссии я этого требую!
Капитан крейсера с тоской поглядел на Халицидакиса.
«Бедные они бедные, – пожалел военных Величко. – Когда орет тревога и поднимается пальба, орлы-контактеры и не помышляют чего-нибудь требовать. Но как только пальба уляжется – тут как тут, извольте им подчиняться…»
– Погодите, – Халицидакис повернулся к бледному небритому парню, недавно снятому со спасательной шлюпки. Это был второй механик «Корморана», один из пятерых выживших после нападения чужих на грузовик. – А как вели себя… партнеры по контакту во время инцидента с грузовиком?
– Да точно так же, – неожиданно громко отозвался механик. – Два самых здоровых корабля ринулись на нас – и пошло… Еле успели донести раненых до шлюпки и отстрелиться.
– И вот еще что, – добавил начштаба. – Я смотрел запись черного ящика. При атаке грузовика корабли противника опять-таки не ставили защитных полей и атаковали только векторным оружием, вероятнее всего, гравитационным.
– Это как? – снова принялся любопытствовать шеф контактеров.
– Очень просто, – пробурчал почему-то решивший перехватить инициативу Халицидакис. – Представьте, что вы забрались в железную бочку, а ваши драгоценные партнеры по контакту ну молотить по ней кувалдами. Представили?
– Ну?
– Вот именно так. Только вместо бочки грузовик. И без кувалд, векторная гравитация. Слыхали?
Контактер пробормотал что-то неразборчивое.
– Ладно, – подал голос капитан. – Полагаю, нужно выработать хотя бы приблизительный план дальнейших действий. Если чужие (капитан это слово произнес спокойно и твердо, чему Величко весьма порадовался) напали однажды, значит станут нападать и впредь. Я уверен, что все происшествия в секторе так или иначе сведутся к их наскокам на наши корабли. Как бы странно они себя ни вели, мы обязаны их понять и научиться им противодействовать. У кого-нибудь есть какие-либо соображения? Высказывайтесь, прошу. Это касается всех, и руководства космопорта, и контактеров.
– Да что тут понимать, – послышался насмешливый голос из самого дальнего угла. – Все настолько просто, что проще не бывает.
Говорил Сергей Иванов, тот самый злополучный тип, которого Величко принял за нужного контактерам специалиста и который волей-неволей оказался тут, в самой глубине заколдованного сектора Z-19.
– Простите, вы кто? – вежливо осведомился капитан. – Контактер?
Иванов сидел далеко от гражданских. В дальнем углу он находился вообще в полном одиночестве.
– Нет, я не контактер. Я уже говорил, я зоотехник.
– Вот кто бы уж молчал, – сварливо заметил шеф контактеров и мазнул сердитым взглядом по чинно присевшим в рядок Величко, Нагаеву и Самоа. Вероятно, именно их, космопортовское начальство, он считал виновными, что вместо доки Ива́нова его группе достался совершенно бесполезный Ивано́в.
– Секундочку, – прервал контактера Халицидакис и обратился к зоотехнику: – Вы что-то хотели сказать, любезнейший? Говорите, мы слушаем.
– Да что он может сказать! – начал закипать шеф контактеров.
– А вас, любезнейший, – особист развернулся к нему всем корпусом, – я попрошу помолчать.
Контактер насупился, но язык прикусил.
– Ваша главная ошибка, – все с той же легкой насмешкой принялся объяснять Иванов, – в том, что вы слишком уж подсели на расхожие стереотипы. Вы слепо уверовали в две вещи и дальнейшие рассуждения строите, не подвергая их сомнению. Между тем, ваша вера ни на чем реальном не основана и опирается на ложные факты.
– Вы о чем вообще? – гаркнул бородатый детина-контактер, вскакивая из-за спины шефа. Однако хватило единственного жеста Халицидакиса, чтобы он умолк и снова присел.
– Я о чужих, – громко объявил Иванов. – Первое: чего вы взяли, что это корабли? И второе: с чего вы взяли, будто ими управляет разум?
Воцарилась гробовая тишина. Величко силился сообразить, куда это клонит бойкий зоотехник, но дельные мысли его в этот раз не посетили. Судя по лицам окружающих, они также не преуспели в поисках отгадки.
– Поясняю, – продолжал Иванов. – Вот вы сегодня рассуждали о боевом строе – линкоры внутри, истребители снаружи, атака-оборона и тому подобное. А кто-нибудь из вас знает, как ведут себя, к примеру, киты в стаде, когда возникает опасность? А? А очень просто – детенышей и самок окружают наиболее крупные и сильные самцы. Они же и контратакуют хищников в случае чего. Да что киты, коровы в стаде – и те поступают точно так же. Ну что, понятно теперь?
– То есть… – озадаченно протянул капитан. – Вы хотите сказать, что это никакие не инопланетяне, а просто животные? Животные, живущие в вакууме и свободно кочующие между звезд?
Иванов пожал плечами:
– Во всяком случае, они ведут себя в точности как стадо животных. Никто не трогает – пасутся. Кто-нибудь появился в опасной близости – защищаются. Думаю, и странности с оружием – точнее, с его отсутствием, – которые вы недавно обсуждали, объясняются тем же: у быка есть рога, но нет лучемета. Что имеет, тем и бодает.
Величко аж подобрался. Если Иванов прав, значит война в секторе Z-19 отменяется. Ну в самом деле – кто станет всерьез и долго воевать с животными? Со стадом слонов или бозотериев? Отпугнут – и вся недолга.
Но, с другой стороны, космические животные – это же сенсация в научном мире! Набежит исследователей, которые ненамного лучше контактеров, заповедник какой-нибудь примутся организовывать…
Впрочем, это уже не его, начальника космопорта «Онарта-32», заботы. Тут вмешаются ведомства посерьезнее директората.
– Так чего? – недоуменно вопросил начштаба, глядя на капитана с почти детской беспомощностью. – Бригаду фон Гурвица не вызываем? И зачистка отменяется?
– Да, хорошо бы, – поддакнул Самоа, улыбаясь во все тридцать два зуба. – Войне конец, солдаты по домам! А мы – работать!
– Погодите зачехлять пушки, господа, – скептически хмыкнул неугомонный зоотехник. – Вроде ж взрослые люди, а простейших вещей не понимаете.
Халицидакис, доселе только жадно вслушивающийся, мигом встрепенулся и подозрительно прищурился.
– Это вы о чем, господин Иванов? – вкрадчиво поинтересовался флаг-майор.
Иванов иронически покачал головой, живо напомнив воспитателя в детском саду.
– О том, – вздохнул он, внезапно погрустнев, – что рядом с любым стадом рано или поздно объявится пастух.

© Ноябрь 2006 – июль 2007 
Москва – Николаев 

«Омега-12»

Борт на орбитальную станцию «Гелиотроп» задержали и во второй раз. Теперь на четыре часа.
Веня сплюнул с досады и уже, наверное, в сотый раз за сегодня поглядел на хронометр.
«Ну, что, – уныло подумал он. – Опять в бар? Я уже, ыптыть, булькаю! Пиво – и то не лезет!»
Следом Веня очень непоследовательно подумал, как быстро пиво, а заодно и остальные спиртные напитки, ему обрыдли. Каких-то два года – всего-то! – промелькнувшие, будто миг. И вот, пожалуйста: вместо курсанта, который в любую секунду был готов пить все способное гореть, имеется еще зеленый, но уже не скажешь что желторотый оператор систем орбитального слежения и аналитик группы тазионарного сканирования. И в вышеозначенного оператора-аналитика нынче не лезет вышеозначенное пиво. Правда, пиво вряд ли способно гореть…
Чертов шаттл опять не прошел предстартовые тесты – не из-за погоды же его задерживают! А шаттлы – не «Боинги», их на Земле раз, два – и обчелся. Несколько «Буранов-4» у русских, несколько «Джураев» у штатников, две «Мелиссы» у Европы да единственный «Дзё» у объединившихся по извечной восточной хитрости японцев-китайцев-корейцев. Говорят, заложены корабли у австралийцев, Ирака, Индии и совместный латиноамериканский под патронажем Бразилии. Впрочем, это и пять лет назад болтали, и семь, когда Веня только поступал в космоакадемию. А шаттлов, кроме вышеперечисленных русских, американцев, европейцев и восточной коалиции, все равно никто так и не построил. Да и построенные летают через пень-колоду – чего далеко ходить, тот же Веня в означенный срок улетел лишь однажды, чему сам же несказанно удивился. Недолго, впрочем, удивлялся, на орбите часов шесть чинились в ходовом режиме.
В который раз уныло выслушав голос дикторши, Веня все же решил пойти в бар. Но, во-первых, – через сортир, а во-вторых, в баре первым делом выпить не пива, а чаю. Да с какими-нибудь сосисками или на худой конец – бутербродами.
В сортире ощутимо пованивало и вдобавок не работала половина кабинок – и без того не ахти какой просторный пис-холл был поделен пополам полосатой полицейской ленточкой, заходить за которую, понятное дело, не рекомендовалось. Все эти радости Веня выяснил еще перед первой задержкой. С унынием отметив, что земная космонавтика, в общем-то, переживает упадок, Веня подхватил сумку и зашагал через зал в направлении сортира.
«А с чего бы ей переживать расцвет, земной-то космонавтике? – думал он. – Целей достойных нет. Пашем на науку, каковая сейчас мало кого всерьез интересует».
Ситуация и впрямь была довольно унылая. Космос перестал манить людей, вот в чем беда. Человечество закрутилось в делах земных, как белка в колесе, погрязло в сиюминутных колыбельных проблемах. Околоземное пространство, правда, освоили довольно густо – плюнуть некуда, чтобы не угодить на обшивку какого-нибудь спутника. Собственные аппараты на орбиту даже Камбоджа и остров Питкэрн запустили. Ибо – связь, навигация, метеонаблюдение, шпионаж, в конце концов. В этом люди видели практический смысл. А какой практический смысл, скажем, в полете на Луну? Или на Марс? Что там делать, на Луне или Марсе? Месить инопланетную пыль? Что, кроме морального удовлетворения, могло получить человечество от высадки на безжизненные планеты, рядом с которыми даже знаменитая Долина Дьявола выглядит райским уголком? Ну, кое-какие научные данные, бесспорно, пополнились бы. Но от этого у программиста из Кентукки или садовода из Коктебеля разве денег прибавится? Или срок жизни удлинится?
Жители Земли становились все более и более приземленными и практичными. Особенно по мере того, как принялась загибаться природа и перестало хватать ресурсов. Каким образом на скудненькие космические исследования и подобные им программы изыскивались средства, Веня даже не представлял.
Погруженный во все те же философские, с оттенком грусти, мысли Веня вошел в бар. Почти одновременно с объявлением дикторши о посадке борта «Ниппон» – «Холодный» – «Омега-двенадцать» – «Канаверал».
«Хоть у кого-то проблем нет, – подумал Веня. – Впрочем, откуда я знаю – по расписанию этот борт сел или как обычно? Вряд ли как обычно…»
Он успел заказать чаю с сосисками и просмотреть первую полосу позавчерашней газеты, валяющейся на столе. А потом поднял взгляд на входные двери. Скорее всего, реагируя на чей-то пьяный возглас, диссонансом разорвавший тишину сонного бара на почти пустом космодроме.
«Севшие, что ли, надрались в полете?» – подумал Веня с неудовольствием. Сейчас любая мысль о полете вызывала у него неудовольствие.
А потом Веня встал и заорал сам:
– Зоран!!! Твою мать!!!
Надо же! Зоран Радманица!! Мало того, что однокашник, так еще и сосед по комнате в академической общаге!!
– Веня!! – Зоран с трудом сфокусировал взгляд, но приятеля все же узнал. – Чего это ты тут торчишь?
– Борта жду! – Веня подбежал к оч-чень не слабо поддавшему Зорану – на ногах тот держался еле-еле. Но Радманица всегда отличался тем, что, даже когда на ногах держался нетвердо, неизменно сохранял ясность мышления.
– Дался тебе этот борт… – фыркнул Зоран. – Бросай космос ко всем чертям. Поехали ко мне, в Струмицу! К маме! Виноград убирать!
– Я бы с радостью, – вполне искренне вздохнул Веня. – Но сам же знаешь – работа, будь она неладна…
– Уже не знаю, – заявил Зоран и рухнул на стул. – Меня уволили.
Веня уселся на свое место и тут же подавил желание вновь вскочить.
– Как уволили?
– А вот так. Вышвырнули. Без выходного пособия. Ты что это тут пьешь? Чай? Рехнулся, да? Официант, водки!
– Погоди, погоди, – затараторил Веня. – Расскажи толком. В чем дело? И чем ты вообще занимался? Или подписка?
– Была подписка. Понимаешь – БЫЛА. Теперь нету. Вольный птах.
Официант за стойкой неторопливо загружал поднос. Графинчик, рюмки, сок, фужеры. Салфетки.
– Где работал? – не унимался Веня.
– Станция «Омега-двенадцать».
– Это оборонка какая-нибудь?
– Ну, можно сказать и так.
– А за что вышибли?
– За безделье. Там и одному-то работы раз в году на два часа. А нас четверо было.
– Н-дя, – Веня задумчиво почесал кончик носа. – Ну, чем занимались, я не спрашиваю…
– А ты спроси, – Зоран покосился в сторону официанта – тот как раз обходил стойку, чтобы подхватить сервированный поднос со стороны зала. – А я отвечу. Морочили голову инопланетянам.
Веня едва не поперхнулся чаем.
– Кх… Кому?
– Инопланетянам, – невозмутимо повторил Зоран. – Ей-ей не вру.
Веня принялся затравленно озираться, но в баре, кроме них, находились только официант да какой-то грузный толстяк перед экраном эс-ти-ви. В ушах толстяка чернели акустические бусины и разговор приятелей он слышать не мог по определению.
Официант разгрузил поднос, справился, не нужно ли еще чего и, услышав единодушное «нет», тотчас смылся за стойку.
Не медля ни секунды, Зоран наполнил рюмки водкой, а фужеры соком и выдохнул:
– Давай, Веня! За что-нибудь хорошее!
И залпом сглотнул свои законные семьдесят грамм.
Пока Веня протискивал в желудок водку да запивал соком, Зоран без всяких церемоний наколол на Венину вилку одну из Вениных сосисок и принялся как ни в чем ни бывало уплетать. Веня протестовать не решился.
– Ты не знал, что ли? – не прожевав толком, продолжал Зоран. – Лет тридцать назад засекли беспилотный аппарат за орбитой Юпитера. Явно разведывательный. Прикинули траекторию – из системы Центавра. Ближайшие, так сказать, соседи нами заинтересовались. Ну, в общем, решили их радиопередачи, во-первых, раскодировать, а во-вторых… на всякий случай откорректировать, если пойдут данные о Земле. Этим я собственно, и занимался два года. Вкручивал соседям, что Земля безжизненна, бесплодна и ни разу не интересна.
– Н-да, – с завистью вздохнул Веня, на миг позабыв даже о прискорбном факте увольнения Зорана. – Интересно живете… то есть интересно жили… прости.
– Да ладно, – отмахнулся Зоран и снова потянулся к графину.
«А я, понимаешь, два года сканировал осточертевшие марсианские пустыни. Да ломал голову над тазионарными аномалиями – сдвигом и двумя всплесками на стандартных тазиограммах. Офигительно интересно».
От мысли, что проклятый шаттл когда-нибудь все-таки взлетит, Веня доберется до опостылевшего «Гелиотропа» и не менее опостылевшей лаборатории и снова будет сидеть перед экраном и тасовать безликие цифры в поисках ускользающего объяснения, стало еще гаже. Поэтому наполненную Зораном рюмку Веня воспринял уже с одобрением.
– И что? – поинтересовался минутой спустя Веня. – Клюнули эти центавряне на вашу липу?
– Не знаю, – пожал плечами Зоран. – Сигнал к ним дошел года за четыре. Мы честно сфабриковали картинку и сопутствующие данные пустынной Земли, начисто лишенной атмосферы воды и, разумеется, жизни. Но на Центавре, понимаешь ли, не успокоились. Ты о тазионарном сканировании слыхал что-нибудь?
– Здрасьте, – фыркнул Веня. – Это как раз то, чем занимался последние два года я.
– Знаешь, стало быть, – кивнул Зоран, наливая по третьей. – Так вот, эти сволочи перестали посылать беспилотные аппараты, а взамен занялись этим самым сканированием. Приходится и это перелицовывать на пустынный лад.
– Ну, – Веня глядел на наполненную рюмку уже определенно с вожделением, – мы ведем себя точно так же. Марс сканируем, Венеру, Меркурий, спутники… Давай еще по одной, что ли?
– Давай, – Зоран очнулся. – Давай за космос. Люблю я его все-таки… хоть и командуют его освоением сплошные сволочи.
Выпили.
«Да уж, – думал Веня, жуя сосиску. – Конечно. Не эти уволившие Зорана сволочи корпят ночами над отчетами и ломают головы над теми же аномалиями данных сканирования. Ну откуда, скажите на милость, взяться в отраженном сигнале одному сдвигу и двум всплескам? И потом, как вообще могут возникнуть всплески в зонах когерентного отражения? Бред ведь… Бред, данный нашим датчикам в ощущениях…»
– Знаешь, в чем главная головная боль наших умников с «Омеги-двенадцать»? – продолжал выбалтывать служебные секреты захмелевший еще больше Зоран. – Ты как спец должен понимать. Если искажать отраженный тазионарный поток, в нем возникает какой-то сдвиг и какой-то всплеск, кажется, даже не один. Свойство такое паршивое. В естественных условиях его быть не должно вроде. Вот наши начальнички и боятся, что на Центавре заподозрят неладное и пошлют пилотируемый корабль. А живым инопланетянам голову морочить гораздо труднее.
Очередная наполненная рюмка выпала из рук Вени. Брызнула водка – на скатерть, на пол, на безработного Зорана Радманицу. Зоран с изумлением уставился в округлившиеся глаза Вени.
– Твою мать! – пробормотал Веня. – Пустыня, значит! Красная безжизненная пустыня! И при этом – один сдвиг и два всплеска в отраженном потоке!! И никаких шансов заслать к Марсу нормальную экспедицию!! С такой-то полуживой космонавтикой, когда один отдел не ведает, чем занимаются остальные!! Твою мать!!!
Веня с грохотом хватил по столу кулаком.
– Ты чего? – испуганно промямлил Зоран, на всякий случай придерживая графин с остатками водки. – А, Веня?
Но тот уже малость успокоился и сел.
– Да ничего, собственно. Просто я понял: у марсиан есть своя станция «Омега-двенадцать». Или как там по-ихнему, по-марсиански? И я даже не слишком удивлюсь, если с этой станции всех скоро к чертовой матери поувольняют. Дай только долететь до «Гелиотропа»…

© Сентябрь 2002 
Москва, Соколиная Гора 

Джентльмены непрухи

– Пятьдесят процентов, – мрачно сказал Шарятьев.
Это были первые слова с момента, когда Фрея окривела и Шарятьев пошел визуально оценить степень работоспособности основных групп органов.
Маккензи оторвался от сшивателя, сдвинул с глаз линзы и вопросительно уставился на коллегу.
– В каком смысле пятьдесят?
– В прямом, – навигатор оставался мрачным, как набрякшая грозой туча. – Вся правая сторона отнялась.
– То-то я смотрю, данные пошли с утра какие-то левые, – легкомысленно выдал натужно бодрящийся Хомуха.
Провинившийся трассер пытался острить, пытался разрядить обстановку, но остальные почему-то веселиться не желали.
Капитан не замедлил окрыситься:
– А ты помолчи, остряк, блин! Кто две подряд вариативности проспал? Р-распылю, блин! Скормлю активатору!
Хомуха немедленно съежился, притих и чуть ли не носом уткнулся в мутноватую линзу обозревателя. В рабочей области кое-как виднелась половина ближайшей звезды – косматого желто-оранжевого солнца раза в четыре больше размерами, чем ожидалось, и жиденькая россыпь тусклых огоньков, наиболее ярких из далеких звезд.
– Кой черт нас сюда понес, – пробурчал Маккензи и надвинул на глаза линзы. Сшиватель в его руке хищно зашевелил хоботком на хромированном кончике.
Судя по решительному виду Маккензи, можно было с большой долей уверенности предположить, что органы, ответственные за ориентировку, бинж (иными словами – биоинженер) вылечит еще до полуночи. Однако ориентировка – только полдела. После второй вариативности Фрея окончательно окривела и впала в ступор. Половина систем вырубилась, другая половина принялась безбожно врать. Экипаж не сразу осознал, что к чему: полеты на Фрее и ее сородичах почти всегда проходили как по маслу, и людям в рейсах приходилось большею частью бездельничать. Да и в исследовательской фазе живой корабль многие функции трудолюбиво взваливал на себя – при условии, конечно, что его вовремя и досыта кормили.

* * *

На Фрее их было шестеро – капитан Гижу, навигатор Шарятьев, биоинженер Маккензи и рядовые трассеры – Ба, Хомуха и Мрничек, люди без определенной специализации, вроде матросов на древних парусниках. Поди туда, принеси то, подай это. Жри ром и не отсвечивай, когда не следует. Ну, и веди корабль по трассе, разумеется, в свою смену. Стартовали с Венеры за здравие; до орбиты Плутона браво скакали по узловым точкам, вовремя просчитывали и огибали попутные вариативности, потому и не вляпались ни в какое дерьмо вроде астероидного пояса или недокументированного облака космического мусора. За пределами Солнечной стало полегче, мусора тут сроду не водилось (не успел долететь от начала космической эры), а который водился в незапамятные времена – давно истлел под бомбардировкой нейтрино до полного исчезновения. Хотя бывалые люди говорили, что шанс наткнуться на древний корпус мертвого космического корабля все еще сохраняется. Мертвой материи нейтрино до фени – так и будет миллиарды лет болтаться в межзвездной пустоте, пока какой-нибудь болван не въедет на полном ходу. Тут-то ему, болвану, полный швах и настанет.
Фрея, ведомая поочередно всеми, включая Маккензи и Гижу, поначалу вела себя вполне адекватно, даже когда болван Хомуха проспал первую вариативность. Задели в ходовом режиме какую-то жиденькую туманность, оболочка тут же зафонила, но Фрея осталась спокойна, и капитан подумал было, что пронесло, но уже на следующей смене болван Хомуха проспал вторую вариативность. Результат не замедлил сказаться – бедный корабль, свято веривший в то, что его ведут по межзвездной пустоте, так и не успел толком вывалиться в нормальное пространство, еще в полуфазе погряз в какой-то нелепой металлической сетке, обнаружившейся в пределах звездной системы. Сетку он, конечно же, прорвал, но и из ходового режима тут же выпал. Да еще все линзы отчего-то погасли и оболочка зафонила так, что экипажу пришлось сожрать по целой упаковке антидота.
Антидот антидотом, от излучения они на первое время спаслись. Но Фрея-то, Фрея! Когда Маккензи оживил линзы левого борта – никто не поверил глазам. Такой картины снаружи быть попросту не могло! Нелепая звезда весьма далекой от сфероида формы, да к тому же видимая почему-то по краю каждой линзы и только наполовину. Вместо ожидаемой и легко просчитываемой по каталогу планетной системы – хрен с маслом, размазанный вокруг звезды даже не в плоскости эклиптики, а по полной сфере, и такой бедлам в эфире, как будто они угодили в центр планетарной стройки во время аврала.
Под хреном с маслом подразумевался некий мелкозернистый культурный слой, в равной степени могущий состоять и из каменных обломков, и из искусственных спутников, и из трупов сородичей Фреи. Во всяком случае, ни одного цельного объекта крупнее шестиместного космического корабля вокруг чертовой несферической полузвезды рецепторы Фреи перед кончиной не зарегистрировали. Исполинская металлическая сеть, растянутая на несколько миллионов километров, тоже подпадала под определение «хрень с маслом».
А по каталогу планетная система значилась как подобная Солнечной.
Вряд ли стоит объяснять, что это такое – застрять очень далеко от дома без возможности вернуться. Тут и самые добродетельные люди способны озвереть и потерять цивилизованное лицо.
Особенно когда виноват в катастрофе кто-то один.

* * *

– А ведь это полная задница, коллеги, – нервно барабаня по грибообразному столу пальцами, сообщил Мрничек. – Сдохнем мы тут, как пить дать сдохнем!
– Не каркай, – буркнул капитан в ответ.
Мрничек насупился и замолк, зло покосившись на бедного Хомуху. Тот рад был бы сквозь Фрею провалиться, несмотря на то, что там безвоздушка.
Смерть нечасто оказывается вот так – совсем рядом. Волею или неволей каждый из экипажа начал задумываться о том, что ждет его в ближайшее время. Не сразу – некий ресурс автономности у корабля имелся. Но все же, все же… Когда в ближайшем будущем над тобой зависает меч, психика начинает сдавать. Единственный способ отвлечься от этого – чем-нибудь заняться, желательно – тяжелым и отупляющим. Перераспределить контейнеры с припасами в трюмах, например. Да без погрузчиков, вручную. Чтоб мышцы заныли и комбинезон насквозь пропотел.
– Во что это мы въехали, а кэп? – Мрничеку никак не молчалось. – Фрея вроде сказала, что в металл.
– Сказала, – пробурчал Маккензи, не отрываясь от линз и сшивателя. – Может, она уже к этому моменту шизанулась, вот и ляпнула сгоряча, что на ум пришло.
– Да какой у нее ум? – тоскливо протянул Шарятьев. – Так, видимость одна.
– Это у Вадика нашего видимость, – грозно сообщил капитан. – А Фрею вы мне не трожьте!
Хомуха после слов капитана съежился еще сильнее – из-за линзы не видать.
Некоторое время на него поглядывали уже все – кто с сочувствием, кто с негодованием. Только Маккензи не поглядывал, работал.
Пилотировать полуживой корабль невозможно – это осознавал каждый член экипажа. Не состыкуется ущербная нервная система корабля со здоровой нервной системой трассера, вместо нормальной картины мира он ощутит нелепые и обрывочные сигналы, никак не складывающиеся в нечто целое. А значит – никаких прыжков по узлам, никакой ориентировки. Застряли не пойми где. Непруха, какая чудовищная непруха! И главное – на ровном ведь месте, трасса не то чтобы испрыганная, но вполне оживленная. И – что самое обидное – невзирая на оживленность трассы, никто их не подберет и не заметит: полуживую Фрею без корректно подключенного трассера никто не опознает как корабль! А корректно подключить трассера… ну, понятно, в общем. Классический замкнутый круг.
– Готово, – неожиданно сказал Маккензи примерно через полчаса.
Он сдвинул линзы и устало выпрямился. Потом потянулся, словно только что проснувшийся кот. На бинжа поглядели – даже Вадик Хомуха осмелился чуть приподнять голову.
Капитан немедленно оживился и поспешил усесться к сенсорике.
– Так-так, что тут у нас? – он торопливо подмонтировался к головному интерфейсу.
– Да я тебе и так скажу – что, – Маккензи с отвращением отложил сшиватель и не спеша стянул перчатки. – Раз правая сторона отнялась, будет Фрею заносить, как хромого пьяницу, которому вдобавок еще и глаз очень удачно высадили. По узлам уходить в таком состоянии я бы не рекомендовал.
– Не рекомендовал! – фыркнул, не оборачиваясь, капитан. – Да если все обстоит так, как ты рассказал, это труба полная, уходить по узлам!
– А оно, увы, обстоит, – вздохнул Шарятьев. – Правая сторона – дохляк, ровно по продольной оси. Я четыре раза проверил. Здесь (он показал рукой вправо от себя) – мэртво, здесь (влево) – живет, но в некотором ошалении.
– Я бы на тебя посмотрел, если б тебе выкололи глаз и оторвали ногу! – капитан был сама мрачность, видимо, интерфейс лишь подтвердил неутешительные выводы Маккензи.
– И руку! – добавил молчаливый великан Ба.
– Ага. А также одну почку, одно легкое и половину селезенки… – Шарятьев уныло махнул рукой. – Ежу понятно, что в таком режиме отсюда не уйти. Будем лечиться.
– Тут не лечение нужно, а реанимация, – продолжал нагнетать черноту Маккензи. – Я вам не Бриарей, у меня всего две руки.
– И два глаза, – многозначительно сказал Ба.
После его слов воцарилась невольная пауза. Каждый из присутствующих мучительно осознавал сказанное.
И осознал.
– А что? – чужим голосом просипел Мрничек. – Если полумертвую на правую половину Фрею поведет полупарализованный трассер… Это, как минимум, шанс, я вам скажу!
Все, не сговариваясь, недобро поглядели на побледневшего Хомуху – в который раз, но теперь уже не просто зло. Теперь – оценивающе, как хищник на потенциальную жертву.
– Р-ребята, – тот попытался влезть в щель между обозревателем и оболочкой рубки, – в-вы чего?
– Кларенс, – обратился к Маккензи капитан Гижу. – Ты анатомию хорошо помнишь?
Голос у него был жесткий, как излучение вблизи нейтронной звезды.
– Анатомию-то я помню, – невозмутимо ответил Маккензи. – Но вот скальпеля у меня все равно нет. А дока на таком уровне запрограммировать я просто не сумею. Думаю, ты тоже.
Мрничек с готовностью затряс поднятой рукой, будто школьник на уроке:
– Я! Я знаю как стандартный сшиватель ввергнуть в режим скальпеля! Меня мама когда-то научила.
– Да вы что, с ума посходили? – заорал возмущенный Шарятьев. – Какой скальпель, какой сшиватель? Вы что, серьезно?
– А что? – Мрничек набычился и сразу стал похож на дикобраза, растопырившего иглы перед более крупным противником. – Он нас сюда загнал, он пусть и выводит! Я подыхать в расцвете лет не собираюсь!
Первая горячка от внезапно осознанного шанса спастись схлынула более-менее благополучно, без поспешных оргвыводов и опрометчивых поступков, хотя на Хомуху страшно стало смотреть.
– Погодите, – осадил всех капитан, как и положено капитану. – Давайте-ка все обдумаем как следует. Застряли мы здесь – это бесспорно. Насколько я знаю, лечить корабли с таким процентом поврежденности таки да, еще никому не доводилось. Но мы пока и не пробовали.
– Да ты уж говори как есть, капитан, – перебил Маккензи насмешливо. – Не мы не пробовали, а я не пробовал. Все равно никто больше не умеет, даже ты.
– Правда твоя, – с горечью признал капитан. – Ты как бинж – наша единственная надежда. Это первое. Второе – сколько у нас цикла?
– Года на четыре, – со знанием дела сообщил Шарятьев.
Молчун Ба снисходительно усмехнулся, словно знал нечто такое, чего не знал более никто. Это не ускользнуло от внимания Гижу.
– Что такое, Йохим? Ты хочешь что-то сказать?
– Нет, капитан. Я ничего не хочу сказать.
Гижу исподлобья поглядел на трассера.
– Да понятно, что он хочет сказать, – махнул рукой Маккензи. – Поскольку правая половина Фреи отнялась, цикл также усох ровно наполовину.
– Замечательно, – всплеснул руками Мрничек. – Прелестно!
У него неприятно задергалась мышца на лице – младший трассер еще не сталкивался даже с пустяковыми авариями в космосе и сейчас нервничал гораздо сильнее остальных астронавтов.
Капитан повертел головой и снова перевел взгляд на великана Ба.
– Погоди, Йохим… Сдается мне, у тебя подозрительно глубокие познания касательно кораблей для простого трассера. Не желаешь ли объясниться?
Ба тяжко вздохнул, но желания объясниться не выразил.
– Послушай, Йохим, – терпеливо и очень спокойно обратился к Ба бинж Маккензи. – Мы ведь не в кабаке на космодроме, не так ли? Мы застряли хер знает где у черта на рогах. Мы тут легко сдохнуть можем – не сейчас, так через пару лет, когда загнется цикл. Или раньше, если уполовиненного цикла не хватит на шестерых в суточном режиме. Давай-ка не будем недоговаривать. Ну?
Ба пожал плечами и без особой охоты сообщил:
– Я не всегда ходил трассером.
– А кем еще? – капитан ненавязчиво перехватил инициативу. – Давай, давай, Йохим, колись!
– Бинжем.
– Ух ты! – восхитился Мрничек. – Таки у нас два бинжа! Живем!
Маккензи, склонив голову набок, слегка улыбнулся:
– И какой у тебя класс, коллега?
– Первый, – сознался Ба. – Был. На позапрошлый год.
Сам Маккензи пока дослужился только до второго – экипажи от трех человек до двенадцати.
– И ты молчал? – искренне изумился Шарятьев. – Е-мое! У нас зубр на борту, а мы и не знали!
– Да хоть мамонт! – гаркнул на них Гижу. – Это упрощает проблему, но не отнюдь не решает ее! Мы на необитаемом острове, понимаете аналогию? У нас разбитый вдребезги пополам корабль с порванными парусами и сломанный компас! Пусть у нас два боцмана вместо одного – сильно это нам поможет?
– Погоди, капитан, – осадил его Маккензи, единственный, кто осмеливался общаться с первым лицом корабля практически на равных. – Йохим, у меня к тебе два вопроса. Первый: ты можешь сообщить нам что-нибудь дельное? Опираясь на прежний опыт, разумеется.
– Нет, – бесстрастно ответил Ба. – Не могу. В такую задницу я никогда раньше не попадал. Самое страшное, что случалось, – это когда на транс-Веге наша Самура потеряла одну из передних педипальп. Не знаю почему, может, метеорит, может, еще что. Управлять ею стало невозможно, погрешности превышали допустимый буфер, мы чуть не сгорели. Но я точно знаю, что когда мы отняли одному из трассеров палец, он привел Самуру к Титану.
– Палец?
– Угу. Мизинец.
Мрничек не удержался и в который уже раз зыркнул на помалкивающего в сторонке Хомуху.
– Иными словами, ты считаешь, что у нас есть выбор, – подытожил Маккензи. – Со временем сдохнуть всем или попытаться выжить, искалечив одного.
Ба вздохнул. Очень красноречиво.
– По-моему, не стоит спешить, – вставил осторожный Шарятьев. – Искалечить всегда успеем. А цикл, вроде, пока шестерых тянет, как я погляжу.
– А второй? – мрачно спросил Гижу.
– Что – второй? – не понял Шарятьев.
– Это я Кларенсу. Он говорил, что у него два вопроса к Йохиму, а задал пока лишь один.
Шарятьев живо повернулся к Маккензи:
– Да, Кларенс, а второй-то чего?
Маккензи досадливо отмахнулся:
– Второй к делу отношения не имеет.
– И все-таки? Давай, не трави душу.
– Ну, хорошо, – покорно вздохнул Маккензи. – Еще я хотел спросить у Йохима, почему он из бинжа первого класса превратился в рядового трассера.
Лица, как по команде, обратились к великану.
– Да, Йохим! – поддакнул капитан. – В самом деле, почему?
– Нам это не поможет, – невозмутимо сказал Ба. – Поэтому я промолчу.
Шарятьев угрюмо взглянул на каменное лицо бывшего бинжа и понял – такой может и палец отнять, и… все остальное. Бедный Вадик Хомуха…
Капитан на некоторое время задумался, потом решительно хлопнул обеими руками по роговице перед линзой:
– Значит так! Хомуха и Мрничек… нет, лучше Хомуха и Шарятьев – ну-ка метнулись в биосеттинг и замерили цикл! Тянет он шестерых или не тянет. Паек – хрен с ним, можем и урезать, а вот кислород урезать не получится, поэтому в первую очередь просчитывайте регенераторы. Мрничек – ты дуй к фронтальным флипстерам и выясни, что там Фрея себе решила насчет столкновения с металлической преградой. Только не трогай ничего, просто пойми, как она интерпретирует препятствие и что начала по этому поводу предпринимать. Или собирается предпринять, если еще не начала. Постарайтесь управиться за час-полтора. Ать-два, бегом марш!
Хомуха кинулся к кормовому твиндеку так, будто за ним гнались волки; Шарятьев успел только удивленно вытаращиться и разинуть рот, а потом покачал головой и потрусил следом. Мрничек угрюмо поглядел им вслед, вздохнул и убрел в голову. В рубке остались капитан, бинж и экс-бинж.
– Вообще-то проверять флипстеры более пристало навигатору, – проворчал Маккензи. – Но я понимаю, сейчас посылать Мрничека вместе с Вадиком… чревато.
– Молодец! – похвалил бинжа капитан без всякого энтузиазма. – Голова!
Откровенно говоря, Гижу просто хотел остаться наедине с Ба и Маккензи – не так уж и важны были прямо сейчас выводы Фреи относительно столкновения и даже данные по циклу жизнеобеспечения: вопреки общераспространенному мнению, при желании можно урезать и кислород, правда, в достаточно ограниченных пределах. А если учесть, что цикл всегда имеет солидный запас прочности, то по этому поводу можно было волноваться еще чуть-чуть меньше.
Интересовало капитана другое.
– Йохим, – обратился Гижу к экс-бинжу первого класса. – Молодняк я выставил, так что можешь говорить без обиняков. Фрея лечится?
– Нет, – хмуро сказал Ба и добавил: – Официально считается, что корабль подлежит полному восстановлению при проценте повреждений не выше семи. У нас, как ты сам понимаешь, пятьдесят.
– Уже меньше, я ж кое-что оживил, – буркнул Маккензи. – Линзы, там, датчики…
– Ну, пусть будет не пятьдесят, пусть будет сорок девять. Невелика разница.
– А официальным данным можно верить? – поинтересовался капитан.
– Более-менее. Я лично считаю, что если повреждено больше пяти-шести процентов органов – дело швах, нужно спасать ориентировку и ждать помощи. Но в нашем случае…
– Помощи мы не дождемся, – невесело продолжил за коллегу Маккензи. – Нас попросту не заметят. Дьявол, а ведь просто поглядеть глазами точно никто не удосужится, надеяться можно только на подключенного трассера.
Несколько секунд все молчали. Потом капитан встрепенулся:
– Йохим, а когда оторвало педипальпу вашей… э-э-э… как ее звали?
– Самурой ее звали.
– Да. Когда оторвало педипальпу вашей Самуре, во сколько ты оценил процент повреждений?
– Примерно в полтора. Чуть меньше. Реально сначала высчитываются процент по объему, процент по массе и процент по насыщенности органами. Потом выводится среднеквадратичный и учитывается поправка по таблице.
Капитан вопросительно зыркнул на Маккензи; тот еле заметно кивнул.
– И все равно пришлось отнимать трассеру палец?
– Пришлось, – подтвердил Ба. – Видишь ли, капитан, время от времени случаются аварии, когда не удается вылечить и самую пустячную неисправность. Корабли достаточно сильно унифицированы, но все же имеется риск отторжения вживленных запасных органов и фрагментов. Собственно, именно поэтому при высоком проценте повреждений лечение и не приводит к гарантированному успеху: отторжения все равно будут. Но заметишь ты это, только когда пролетишь мимо узла или снова влипнешь в незамеченную вовремя вариативность. А подлеченные после аварийных рейсов корабли запихивают в трехгодичный карантин, даже если команда вживляла всего лишь какой-нибудь паршивый термодатчик на камбузе. В том, разумеется, случае запихивают, если корабль возвращается, а возвращаются далеко не все.
– Трехгодичный? – изумился капитан. – Нифига себе! Я не знал.
– Откуда тебе знать? – Ба пожал плечами. – У тебя только второй класс.
Гижу насупился. Действительно, Фрея являлась джампером второго класса, и спецам первого на ней делать было нечего. Путешествия на практически безотказных живых кораблях расслабили астронавтов. Сведений об авариях почти не поступало, только сведения о редких пропажах кораблей с трасс.
– А если не лечение тогда… что? – капитан смотрел на экс-бинжа и думал: «Какая удача! На борту обнаружился спец первого класса!»
– Я уже сказал, – развел руками Ба. – Если гора не идет к Магомету, значит нужно повредить трассера в той же степени, в какой поврежден корабль. Осталось только выбрать, кого.

* * *

– Могу вас обрадовать, – мрачно сообщил капитан. – Времени на то, чтобы выбрать будущего э-э-э… трассера-инвалида у нас предостаточно. Года полтора, не меньше. Правда, существует риск, что мы постепенно сдрейфуем в очередную вариативность – тогда нам точно безотлагательная крышка.
– Скорее мы на мусор какой-нибудь забортный напоремся, – унылее, чем обычно, напророчил Маккензи. – Или на каменюку.
Навигатор Шарятьев немедленно замахал на бинжа руками:
– Кларенс, брось, какой мусор, какие каменюки? Обычная планетная система! А то, что датчики ересь какую-то транслируют, так Фрея же повреждена. Бредит, бедная… Что же до метеоритов – так нас скорее заметят транзитчики на ближайшем узле, чем мы на метеорит напоремся.
– Вообще-то наоборот. Причем я не намекаю на множество метеоритов, – поправил традиционно невозмутимый Ба. – Если, конечно, вас интересует мнение рядового трассера.
– Так, – решительно вмешался капитан. – Йохим, сейчас ты не рядовой, сейчас ты бинж первого класса. Пусть и… в отставке. Я беру всю ответственность на себя – разумеется, если нам повезет и мы выкарабкаемся. Поэтому веди себя соответственно, договорились?
– Ай-ай, кэптейн, – Ба довольно неуклюже отсалютовал правой, зачем-то оттопырив мизинец. – Начинаю вести.
– Ага, – немедленно ощетинился Мрничек. – Значит нас, рядовых, наименее ценных членов экипажа, остается только двое?
– Именно так, рядовой, – жестко подтвердил Гижу.
И добавил уже спокойнее:
– А будешь возражать – придушу.
От капитанского спокойствия Мрничека лавиной пробрал озноб. Он втянул голову в плечи и сразу стал похож на замерзшего, нахохлившегося воробьишку.
Глянув на капитана в момент тирады, любой бы утратил малейшие сомнения: придушит.
– Тогда выбор у нас станет еще беднее, – заметил Маккензи. – Кстати, я бы на твоем месте не возникал, кадет. Бинжей у нас тоже два, а капитан с навигатором – сам понимаешь… в любом случае нужны до самого финиша.
Шарятьев, глядя в сторону, невыносимо фальшивым тоном пробормотал:
– Ну, если Фрею кто-то проведет по узлам до самой Солнечной, то и без навигатора финишировать сумеет. Самостоятельно.
Было видно, как трудно дались ему эти слова.
Несколько секунд все молчали. Никто не спешил ни подтвердить, ни опровергнуть слова навигатора.
– Я бы хотел напомнить, коллеги, – подал голос Йохим Ба. – Убивать никто никого не собирается. Только частично парализовать.
– Спасибо, успокоил, – позабыв о капитанской угрозе, выкрикнул Мрничек, но почти сразу осекся и снова поник.
– …а на Земле достаточно развитая медицина, чтобы вынуть из инвалидного кресла практически любого, – продолжил Ба, словно бы и не заметив, что его перебили. – Кстати сказать, палец трассеру с Самуры пришили в лучшем виде.
Маккензи скептически покачал головой:
– Ну ты сравнил! Палец – и частичный паралич! К тому же еще нужно нашего… счастливца осчастливить так, чтобы Фрею это устроило. То есть прибить ему правую половину тела, ни больше ни меньше. А у нас даже врача толкового на борту нет… прости капитан.
Капитан, по традиции исполняющий на малых кораблях еще и обязанности врача, поджал губы, но возражать не стал:
– Ты прав, Кларенс. Нейрохирургом я себя назвать не могу.
– На самом деле не все так страшно, как кажется, – Йохима Ба, похоже, ничем нельзя было смутить. – Вспомните: при инсультах часто парализуется именно половина тела. Значит, сделать то же самое не так уж и трудно, нужно только порыться в справочниках, найти методы лечения, инверсировать программу железного доктора и положить под лазер одного из нас. По-моему, это гораздо меньший риск, чем пресловутые метеориты.
Железным доктором называли одно из немногих полностью механических устройств на борту квазиживых кораблей, а именно – медицинский комплекс-автомат.
– Черт возьми, у тебя на все есть ответ, – нервно сказал капитан.
Ба пожал плечами:
– Я ведь бинж первого класса, ты сам сказал. Пусть и в отставке.
– Ладно, – капитан встрепенулся. – Это все лирика. Предлагаю для начала решить, что мы делаем: ждем, пока не начнет дохнуть цикл, или прямо сейчас решаем, кого из нас предстоит искалечить. Высказываемся по возрастающей. Вадик?
Подавленно молчавший Хомуха выполз из щели между оболочкой рубки и ребром жесткости, одновременно служащим панелью климат-контроля. Был Хомуха бледнее бледного и довольно жалок с виду, но явно пытался крепиться.
– Я… Я хотел сказать… раз я всех подвел… то и калечить надо меня. Только, пожалуй…
– Рядовой! – рявкнул капитан таким голосом, что Шарятьев, Мрничек и сам Хомуха синхронно вздрогнули. – Мне повторить вопрос? Повторяю: считаешь ли ты, Вадим Хомуха, трассер, должны ли мы ждать до выработки ресурса жизнеобеспечения или принимать решение прямо сейчас? И прекрати мне блеять, слушать тошно.
Хомуха судорожно сглотнул и осмелился поднять взгляд на капитана.
– Я… Я…
Капитан предупредительно поиграл желваками на скулах; Хомуха тут же вытаращил глаза и остекленело проорал:
– Я считаю, что принимать решение нужно сейчас!
– Ну вот, другое дело, – гораздо миролюбивее отозвался Гижу. – Принято. Мрничек?
Второй трассер подскочил с гриба-табурета перед мертвой линзой диагностера правого борта:
– Я считаю, что торопиться не следует! Тем более что Вадик имел мужество признать…
– О мужестве поговорим позже, – оборвал его капитан и повернулся к навигатору, нервно потирающему щеки у накопителей. – Ты?
– А? – вскинулся Шарятьев. – Ну… Я бы тоже подождал. Все-таки… Ну как-то это…
– Понятно, – кивнул Гижу. – Кларенс?
Маккензи презрительно оттопырил губу:
– Ждать полтора года, одичать, пересраться меж собой? Я против. Решать нужно сейчас.
По виду капитана несложно было понять, что в выборе бинжа он ничуть не сомневался. Он по очереди оглядел всех своих коллег по экипажу, в последнюю очередь остановив взгляд на Йохиме Ба.
Несколько секунд они глядели в глаза друг другу. Неотрывно. Словно древние дуэлянты перед барьером за миг до того, как разойтись на положенное расстояние.
– Напоминаю, – непререкаемо сказал капитан, – что у нас тут не палата общин и решение принимается не числом голосов. Решать буду я, ваш капитан. Но прежде я хочу услышать мнение каждого. Итак, Йохим, за тобой последнее слово.
Ба впервые за истекшие несколько часов улыбнулся – чуть заметно и, как показалось остальным, одобрительно:
– Я вижу, что ты уже принял решение, капитан. И я разделяю твое решение. Прямо сейчас и никак иначе.
Гижу в который раз характерно поджал губы, но снова не стал возражать.
– Что ж… Ты угадал, Йохим. Ждать мы не станем.
Капитан повернулся к остальным. Он не зря был капитаном: в спокойное время с Гижу можно было и пошутить, и попихаться на татами в спортблоке, и поболтать за жизнь. Но когда приходилось брать ответственность на себя, капитан сразу становился Капитаном.
– Не станем мы ждать, глупо это. Но только не надейтесь попусту, опрашивать всех, кого именно мы положим под лазер железного доктора, я не намерен. Мы будем тянуть жребий. Причем тянуть будем все, включая навигатора и капитана. Вадик, сходи на камбуз, принеси зубочистки, шесть штук. Можешь заранее одну обломать…
Хомуха дернулся было, но его перехватил за плечо великан Ба.
– Не трудись, малыш. У меня есть колода карт. Потянем карты – их больше. Верьте мне, нервы будут целее.
Экс-бинж достал из нагрудного кармана комбинезона плоскую коробочку, вынул из нее колоду и неторопливо перетасовал. В огромных ладонях Йохима светлые прямоугольнички карт выглядели странновато и до предела неуместно. Тасовал Ба не то чтобы с какой-нибудь особенной сноровкой, но и не напоказ неуклюже – так тасует колоду любой человек, которому приходится резаться в преф или покер не чаще раза в год.
– Все очень просто, – объяснил Ба, положив карты в центр гриба-стола. – Любой может сдвинуть колоду один раз или отказаться сдвигать. Потом мы по очереди тянем по одной карте и одновременно – подчеркиваю – одновременно! – вскрываем. Нашей черной меткой будет пиковый туз. Идет?
Маккензи, даже в такую минуту не утративший врожденного ехидства, насмешливо фыркнул:
– Надеюсь, тебя выгнали из бинжей в трассеры не за шулерство?
– Нет, – совершенно серьезно ответил Ба. – Не за это. Я вообще никогда не играю в карты. Я только гадаю.
– Можно я перетасую колоду? – нервно спросил Мрничек. – Прежде чем начнем сдвигать.
Смотрел Мрничек на капитана, но тот предпочел не вмешиваться:
– Йохим начал эту игру, и не вижу причин менять ведущего. Спрашивай у него.
Мрничек требовательно уставился на Ба.
– Тасуй, – пожал плечами Ба. Вроде бы – равнодушно.
Схватив колоду (чуть быстрее, чем того требовала ситуация), Мрничек сначала бегло проглядел карты, словно боялся, будто колода сплошь состоит из тузов пик. Потом принялся тасовать – точно так же, как минуту назад Ба – не слишком умело, но и ничего не уронив. Тасовал он долго и тщательно, показушно вытянув шею в сторону – мол, я не подглядываю, мне видны только рубашки.
Примерно через минуту колода вернулась в центр стола. Мрничек повернул голову к стоящему справа от него Шарятьеву:
– Сдвигай!
Тот протянул руку – рука подрагивала – снял примерно половину карт и поменял местами верхнюю половинку с нижней. Он тоже старался продемонстрировать честность: карты едва-едва отрывались от роговицы-столешницы.
– Я не буду, – превентивно заявил Маккензи.
– Я тоже, – сдвигать отказался и капитан.
Следующим стоял Ба; он карты сдвинул, все так же аккуратно и медленно, после чего приглашающе повел рукой в сторону Хомухи. Тот потянулся было к колоде – руки сильно тряслись. Слишком сильно. Очевидно, виновник неожиданной реинкарнации клуба самоубийц убоялся, что уронит или засветит карты, поэтому он поспешно отдернул руки и решительно мотнул головой:
– Не буду!
Легко было представить, что творилось в душе у этого паренька, недавнего курсанта, не налетавшего еще и пяти лет. Да и Мрничеку было явно не легче. Даже немало повидавшему Шарятьеву.
– Кто потянет первым? – очень, очень спокойно и мягко спросил Ба.
– Стоп! – вмешался капитан. – Тянуть не будет никто. Карты сдам я. И, уж поверьте, жульничать не стану: я без труда мог все устроить так, что карты сейчас тянули бы только четверо. Или вовсе двое. Или вообще не начался бы этот… балаган. Назначил бы Хомуху, и все. Ясно? Сдаю.
Возражать никто не посмел, да Гижу и не предоставил такой возможности. Он просто положил перед каждым по одной карте, причем вообще без всякой антишулерской показушности, будто они сейчас играли на то, кто пойдет программировать ужин.
– На счет три – открываем. Готовы?
Воздух в рубке, казалось, стал густым, как коллоид.
– Раз!
По лицу Хомухи сползла крупная капля пота.
– Два!
Мрничек стал еще бледнее обычного; Шарятьев ожесточенно тер обеими руками обе щеки сразу.
– Три!
Шесть рук потянулось к лежащим на столе картам. Шесть рук перевернуло их картинками вверх.
Первым издал вздох облегчения Мрничек – ему выпала восьмерка червей. Шарятьев осторожно, двумя пальцами, будто сколопендру, держал трефовую даму. Хомуха тупо глядел на трефовый же туз, словно соображая: не мерещатся ли ему перекладинки. Маккензи взглянул и сразу же бросил на столешницу пикового валета. Себе капитан сдал бубновую десятку.
Каждый из них даже не успел подумать, что тянуть карты придется еще раз и, быть может, даже не один.
А мгновением позже Йохим Ба совершенно спокойно повернул свою карту рубашкой к себе, картинкой к остальным и показал.
Пикового туза.
Пауза вышла нервной и скомканной. Мрничек закатил глаза, Хомуха шмыгнул носом. Шарятьев неожиданно прекратил тереть щеки и переминаться с ноги на ногу – обмер, будто статуя. Маккензи склонил голову набок и подозрительно прищурился.
– Пойду подберу программу для железного доктора, – сказал Ба естественно и просто, словно не случилось ровным счетом ничего. – Полагаю, лучше меня этого никто не сумеет, да и здоровье все-таки мое…
Хомуха потоптался у стола еще с полминуты и куда-то бочком ускользнул. Мрничек что-то пробубнил неразборчиво и тоже тишком слинял из рубки.
– Послушайте, – вслед за тем ожил Шарятьев и принялся тереть щеку, на этот раз одну, – а почему у Ба колода оказалась с собой? Я понимаю еще – в каюте, но с собой? В такой момент?
В голосе его сквозило смутное подозрение.
– Хочешь перетянуть? – Маккензи как всегда был само ехидство. – Валяй, зубочистки на камбузе, если карты не нравятся!
Шарятьев отвел глаза – не то чтобы торопливо, но быстро.
– Брек, – капитан слегка хлопнул ладонью по столу. – Жребий был честным, я ручаюсь, что сдал верхние карты. Уж мне-то можете верить.
Собственно, насчет этого никто и не сомневался.
– Слышь, кэп, – Маккензи вдруг стал серьезен. – У меня на тупике бутылка виски имеется. Позволишь? А Вадик пусть обед приготовит. Хрен с ним, с циклом, по-барски, с икрой и устрицами. А?
Гижу секунду поразмыслил.
– Виски позволю. А что до обеда… Представь, каково на этом обеде будет ЕМУ? И нам, рядом с НИМ?
Маккензи опустил лицо и несколько раз мелко кивнул:
– Да… Ты прав, капитан… Как всегда. Ну, я пошел.

* * *

Во второй раз навестить Йохима Ба в Ноттингемском клиническом центре Гижу и Маккензи сумели только спустя полгода – нравы в режимном секторе космоцентра были, понятное дело, суровые. Они шли локоть к локтю, больше не капитан и больше не бинж – в кадетских комбинезонах вообще без всяких нашивок, только с номерами на спинах, лишенные всех привилегий, званий и классов. Коротко остриженные, с обострившимися чертами лица.
Если повезет, через годик-полтора их восстановят в правах рядовых трассеров и, возможно, даже зачислят в какой-нибудь экипаж на заштатной трассе. Тот, кто допустил аварию, теряет все, это известно всякому.
Но к Йохиму Ба их все же отпустили.
В первый раз Гижу, Маккензи и Шарятьев приходили сюда дня через четыре после того, как ущербную Фрею с Титана на Землю доставила во чреве исполинская Кларесса. Йохим Ба плавал в физрастворе за толстым то ли стеклом, то ли пластиком и соображал не лучше, чем заспиртованный медвежонок в зоологическим музее. Врачи говорили, что шансы есть, и много, но нужно время. Молча постояв рядом с беспамятным товарищем по команде и несчастью несколько минут, они ушли.
После трибунала Шарятьева почему-то отослали в другой центр, хотя уместнее было бы отослать Маккензи – он как раз проходил по отдельной линии подготовки и относился к ведомству биоинженерии, в отличие от экс-капитана и экс-навигатора, которых когда-то готовили в одной школе, только на разных факультетах. С тех пор Гижу и Маккензи редко расставались, а причины перевода Шарятьева поняли несколько позже.
Они уже знали, что Ба поправляется, но двигательные функции еще не полностью восстановлены.
Невзирая на комбинезоны без нашивок, в спецсектор их пропустили без проволочек. И на этаж тоже. Строгая сухопарая медсестра безропотно проводила их в палату.
Палата… После крохотной камеры, в которой обитали Гижу и Маккензи уже шестой месяц, хотелось назвать ее дворцом.
Огромная, невероятно огромная комната под прозрачным куполом, в данный момент раскрытым. Сверху нависало летнее небо. Под куполом натурально росла трава и мелкие кустики – газон газоном. Вокруг – мраморная дорожка, лавочки; посреди специального пятачка – фонтанчик с рыбками. И только где-то там, вдали, у дальней стены виднелась койка, как раз напротив громадной видеопанели.
Йохим Ба сидел в кресле, у фонтанчика; рядом возвышался изящный столик, на котором красовалась ваза с фруктами; тут же стояли кувшин молока и глиняная кружка. Во втором кресле небрежным ворохом пузырились кое-как развернутые газеты. Бросалась в глаза палочка, бережно прислоненная к креслу.
Ба медленно повернулся в сторону посетителей, и сразу стало видно, что правая половина лица у него словно омертвела: даже морщины заканчивались на середине лба. Странно неподвижным оставался глаз. Ни намека на мимику, восковая маска, не лицо.
Точнее – пол-лица, потому что левая сторона жила. Но эта полуулыбка хорошо знакомого человека выглядела чужой.
– Здравствуй, Йохим, – твердо поздоровался Гижу.
– Здравствуй, – эхом повторил Маккензи.
– Отпустили наконец-то? – ответил Ба.
Говорил он тоже плохо, но в целом разборчиво.
– Здравствуйте. Вон там есть стул, тащите сюда.
За стулом сбегал Маккензи, Гижу тем временем убрал из второго кресла газеты.
– Сколько у вас времени?
– Минут десять, – виновато признался Гижу.
– Ага. Давайте обо мне не будем: выкарабкаюсь помалу. Лучше скажите, когда вы поняли?
Гижу на секунду опустил голову.
– Да я почти сразу понял, когда ты карты достал, – признался он. – Еле сдержался, чтобы не попросить тебя показать мизинец.
Ба улыбнулся своей жутковатой полуулыбкой:
– Ну, мизинец-то мне присобачили на совесть, даже шва не осталось.
– А я понял, – признался Маккензи, – когда ты нашел программу за какие-то двадцать минут. Я глянул – инверсировать такую уйму операций так быстро? А если учесть еще, что на поиск самой программы должно уйти какое-то время…
– А чего мне тянуть, если вы уже поняли, а остальные никогда и не поймут?
– Шарятьев тоже догадался. По крайней мере, что-то заподозрил.
– Да? Не ожидал от него. И как Шарятьев?
– Ничего. Летать будет вряд ли, но преподавателем стал отменным.
Ба вздохнул.
– Что ж… Каждому свой путь. К нам ему, сами понимаете, не судьба. А пацаны?
– Мрничек сбежал в дефектоскописты, в космос больше ни ногой. А Хомуха, представь себе, подался на навигаторский факультет!
– Вадик? – изумился Ба. – После того, как он нас всех чуть на тот свет не отправил?
– А он, оказывается, и не виноват был. Фрея еще с прошлого рейса на просчете вариативностей сбоила, что-то там у нее занедужилось, а космодромные бинжи проспали. Собственно, они тоже не виноваты: отклонение было в табличном пределе, просто стало больше, чем раньше. Но теперь статистика снята, думаю, таблицы уже обновили с учетом нашего случая. А Вадик, между прочим, тянет на золото по итогам полугодия!
– Ну, молоток! Рад за него!
Над палатой щебетали птицы.
– Слушай, Йохим, я давно хотел спросить, – начал Гижу, но на несколько секунд умолк. – Ты… Ты начал экзаменовать нас в тот самый момент, когда признался, что ты не простой трассер, а разжалованный бинж?
– Разумеется! Если уж вляпались по-крупному, нужно сразу брать быка за рога и решать, кто способен работать сакрифайсером, а кто нет. Я поставил на обоих и выиграл – ты, капитан, начал подыгрывать мне раньше, чем осознал это. Да и Кларенс вел себя… адекватно.
Йохим по-прежнему называл Гижу капитаном.
Маккензи не преминул съязвить:
– Премного благодарны за доверие…
В самом деле – кто способен сохранить спокойствие и уверенно лечь под врачебный лазер в ситуации, в которой совсем недавно пребывала Фрея? Кто не сломается тогда, когда порою ломаются лучшие из лучших? Кто не позволит им сломаться, взвалив на себя роковое бремя неудачника, вытянувшего страшный жребий?
Только тот, кто однажды уже пережил подобное. Поэтому в сакрифайсеры набирали лишь астронавтов, вернувшихся на аварийных кораблях, и лишь тех, кого рекомендовал искалеченный сакрифайсер.
– Не тяжко вам? – спросил Ба участливо. – Меня, помню, просто бесило, что все вокруг считают меня арестантом.
– Меня тоже бесит, – сознался Гижу. – Однако держусь. И Кларенс держится, но таким ядовитым стал – мне его, клянусь, придушить иногда хочется!
– Ну, извини, – вздохнул Маккензи. – Не от райской жизни.
– А курс как? Дается?
Капитан упрямо поджал губы:
– Куда ж он денется… Только программы подбирать тяжко – много их, черт бы их побрал… Голова пухнет.
Программы фрагментарного поражения организма… Заранее просчитанные до десятитысячных долей процента на любое из возможных повреждений – они ввергли бы в ужас любого из инквизиторов древности. И любой сакрифайсер должен был разбираться в них быстро и безошибочно – от этого зависела как его жизнь, так и жизнь всех, кого он спасал.
– Программы, – проворчал Ба, хмурясь половиной лица. – Что программы, они еще не самое страшное. Хотите знать, что было самым трудным для меня?
– Что? – в один голос выдохнули Гижу и Маккензи.
– Труднее всего, – признался Йохим Ба, лучший сакрифайсер дальнего космоса, – было научиться всегда – всегда! – вытаскивать из этой чертовой колоды именно пикового туза!

© Август 2003 – февраль 2004 
Николаев – Москва 

Дети огненной воды

– Я вижу, по теории у тебя «отлично», – пробурчал шеф. – Это хорошо. Но теперь забудь теорию. Ты на Флабрисе, парень.
Толик с готовностью кивнул.
– А поскольку контактеров тут аж четверо, считая тебя, в курс дела введу я, больше некому, остальные на работе. Слушай внимательно, повторять не стану.
Толик снова кивнул. Он уже слышал, что Флабрис – странное место. Поэтому приготовился к любым сюрпризам.
– Пункт первый: подавляющая часть аборигенов Флабриса, по большому счету, неразумна. Они только-только научились пользоваться огнем. Пункт второй: здесь, вокруг базы, сосредоточены около полусотни городков и деревень, в которых живут разумные аборигены. Эти худо-бедно умеют плавить и ковать железо, изготавливать ткани, возделывать злаки и выращивать скот. Если завтра они изобретут паровоз – я не очень удивлюсь. Пункт третий: с точки зрения базисной теории подобная ситуация невозможна. Пункт четвертый: эта ситуация – горькая реальность и вдобавок – наша работа. А теперь вопросы, если они у тебя есть, парень.
Толик подобрался. Нельзя было ударить в грязь лицом перед шефом и обойтись без вопросов. В то же время, вопросы должны быть дельными, а описанная ситуация и впрямь выглядела совершенно бредовой.
– Есть ли еще на Флабрисе очаги разумности? – осторожно начал Толик.
– Нет. Это единственный. Вижу, тебе хочется спросить – хорошо ли искали? Отвечаю: хорошо. Действительно – единственный.
– Каково суммарное население очага?
– Около двенадцати тысяч.
– Контактируют ли разумные аборигены с остальными?
– Очень слабо. За период работы базы – два контакта. Оба связаны с захватом самок. Да, кстати, привыкай: самцами и самками мы тут зовем неразумных. Разумных – мужчинами и женщинами.
– Понял, учту… А возраст этой… культуры удалось установить?
– Удалось. Двести-двести пятьдесят лет. До этого момента местные аборигены ничем не отличались от остальных собратьев. Ходили нагишом, жрали паленое мясо, пользовались в лучшем случае палками. Засмеешься – прибью!
Толик понимающе кивнул, в который уже раз. Смеяться он не собирался, невзирая на кажущуюся абсурдность речей шефа. Вопросов больше не нашлось. Точнее, спрашивать-то Толик был готов, да только сначала стоило поплотнее познакомиться с местными реалиями и втянуться в работу.
– Пока все, шеф! Наверное, мне стоит изучить видеоматериалы.
– Стоит, стоит. Вот держи, это коды на вход в местную сеть. Подключайся, смотри. Сроку тебе до завтра. Да, и еще: рабочий день тут у нас начинается в полдень. Раньше бессмысленно.
– Почему?
Шеф неожиданно замялся:
– Да как тебе сказать… Считай, что до полудня у местных сиеста. Некоммуникабельны.
С видеоматериалами Толик ознакомился самым внимательным образом. Однако понятнее ситуация не стала ни на йоту. Флабрис открыли уже лет восемьсот как, однако люди на него высадились всего около года назад. Почтарь какой-то совершил вынужденную. Ну, и доложил об аборигенах, все как полагается. Сначала с Земли прилетели биологи; они-то и обнаружили пресловутый очаг цивилизованности. Тут уж вызвали контактеров, но случай выглядел так анекдотично, что КОМКОН откомандировал всего одного эксперта – нынешнего шефа. Почти уже пенсионера. Выводы биологов, видимо, сочли сомнительными. Шеф поглядел, убедился, отправил доклад – прислали еще двоих. Но не помогать, а проверить выводы шефа. В принципе это был достаточно обидный жест центра. Шефу можно было только посочувствовать. Когда же в КОМКОН пришло новое подтверждение существования на Флабрисе аномальной культуры, как раз случилась заваруха на Лерое-7, и у КОМКОНА, мягко говоря, иссяк людской ресурс. А тут Толик как раз выписался с реабилитации – перед этим две недели передвигался исключительно на костылях. Эльбрус, снег, лыжи, трещина, перелом… Закономерный итог. Хорошо хоть, только ноги переломал, мог и вовсе убиться.
В общем, его, Толика Чепалова, контактера без году неделя, отправили на Флабрис в гордом одиночестве. В сочетании с формулировкой: «Пока больше некого». Но тут и ему, похоже, были рады: работы – непочатый край.
Ну, Толик и взялся за дело, со всем простодушным рвением неофита (Флабрис был его вторым проектом). И за два месяца кое в чем преуспел.

* * *

Городок стоял посреди бескрайней степи. Да и вообще производил он странное впечатление – ни дороги к нему не вели, ни полей возделанных в округе не было. Степь, ковыли, табуны полосатых скакунов и псевдосайгаков, норы сусликов каких-то местных. И вдруг – бац! Городок. Как на Диком Западе, прямо. Два десятка домишек, храм, кузница, салун. Мельница чуть на отшибе. И огороды, огороды…
Пожалуй, салун сильнее остального сбивал с толку. Обычно питейные заведения на слаборазвитых мирах – прям таки рассадник различных беспорядков и всевозможных безобразий. А тут – тихо, мирно, чинно. Пьют крепко, это Толик чуял всей широтой русской души. Но вот ведь загадка! Не буянят! Посуду не бьют и не дерутся! Даже наоборот, после третьего стакана в речи аборигенов обычно начинает прорезаться эдакая цветистость и светскость. Да и поведение меняется только к лучшему. Что бывает дальше, Толик представлял плохо: попробовал как-то пить наравне с аборигенами и быстро осоловел. И никакие таблетки не помогали, начинало неудержимо клонить в сон, а потом вдруг бац! – и утро. Шеф всю неделю глядел на Толика укоризненно, но санкций в итоге не воспоследовало.
Собственно, нетрудно было заметить, что жизнь аборигенов так или иначе вращается вокруг салуна. Через него пролегали все дороги: из дома в храм, из храма в кузницу и из кузницы домой. И не важно, что кузница к храму ближе, нежели салун, и вовсе в другой стороне расположена. Через салун – и точка.
Поэтому у Толика вариантов не было: войдя в городок, он прямиком направился к салуну.
К счастью, местный Кулибин обнаружился за одним из столиков: вместе с соседом-стеклодувом уговаривал бутылочку забористого местного пойла, причем явно уже не первую. Звали Кулибина Хонтешем, был он кузнецом и близким к гениальности механиком-самоучкой. Ну а с кем логичнее всего сближаться контактеру? Конечно же с механиком, с Кулибиным, с одержимым изобретателем.
– Здравствуй, Хонтеш, – поздоровался Толик, подсаживаясь к гулякам.
– Страфствуй, Толиа! Выпиэшь с нами? – неожиданно спросил Кулибин по-русски.
Толик, в общем-то, знакомил некоторых аборигенов с русским. Но весьма поверхностно.
– Ух ты! – изумился он. – Ты подтянул русский, Хонтеш?
Механик хохотнул, но ответил уже на родном языке:
– Не настолько, Толя. Пожалуй, пара фраз, которую ты слышал, – это пока мой потолок в русском.
– А я уж испугался, – усмехнулся Толик, тоже переходя на местное наречие. – В хорошем смысле.
– А мы тут с Рушером обсуждаем одну небезынтересную идею! Рушера ты должен помнить. Или я путаю?
«Елки-палки! – подумал Толик с неясной тревогой. – Что-то сегодня Кулибин изъясняется, будто профессор из университета. Нет, он умный мужик, конечно. Но он же, строго говоря, дикарь-инопланетянин, а не профессор! Да, способный, да, сметливый… Но все-таки!»
– Я помню твоего соседа, Хонтеш, – вслух сказал Толик. На лице его, разумеется, не отразилось ни малейшей тревоги. Да и вообще никакой работы мысли не отразилось, лицо контактера оставалось безмятежным и дружелюбным. – Здравствуй, Рушер.
Они обменялись местным рукопожатием, больше похожим на хват армрестлеров перед поединком.
– Пить я, пожалуй, не буду, – вздохнул Толик. – А то еще опять усну.
– Жаль, – Хонтеш покачал головой. – Я хотел задать тебе вопросы. Много вопросов. Впрочем, ладно: значит, задам в другой раз. Надеюсь, вы еще не скоро улетите?
– А… – Толик снова растерялся. В принципе, он намекал Хонтешу, что сам Толик и другие земляне прибыли из другого мира. Но ни понятие «космический корабль», ни концепцию межзвездных перелетов до аборигенов никто пока не доносил: шеф со товарищи сочли преждевременным. – Почему ты решил, что мы умеем летать?
– Подумал и понял, – сообщил Хонтеш, наливая еще по рюмашке. – Вы ведь прилетели со звезд? С этих светляков, что каждую ночь видны на небе, верно?
– Ну, в определенном смысле – верно. Не с самих звезд, конечно. Вокруг звезд вращаются шарообразные миры, подобные вашему… Вот с одного из таких миров мы и прибыли.
– Значит, я правильно догадался. Надо будет записать, а то потом забуду… Прозит, Рушер!
– Прозит, – буркнул Рушер, опрокидывая рюмку в рот. Поморщился, закусил местным овощем, подозрительно похожим на самый обыкновенный маринованный огурчик, покосился на полупустую бутылку.
– Может, довольно? – спросил он с сомнением.
– Не, – решительно сказал Хонтеш. – Допьем – тогда довольно. Сегодня мы должны все закончить, так что давай… Прочищай мозги.
И налил еще по одной.
«Н-да, – скептически подумал Толик. – Если начинать день с двух таких бутылок, пожалуй, закончите вы сегодня… что бы вы там не затевали, Кулибины».
А Хонтеш что-то затеял, это Толик ощутил безошибочно. Слишком уж красноречиво поблескивали его черные глазищи без зрачков. Слишком азартно сжимались и разжимались четырехпалые кулаки. Хонтеш вообще нынче напоминал скоростной болид перед стартом: двигатель взрыкивает, корпус, исполненный мощи, едва заметно стрясается, и нога пилота готова в любой миг вдавить акселератор до отказа…
– Погубит вас водка, – сообщил Толик как мог доверительно. – У нас водка сгубила не один выдающийся ум.
– Водка умы не губит, – заявил Хонтеш безапелляционно. – Держи, Рушер.
Рушер принял рюмку, послушно пробормотал: «Прозит…» и сглотнул. Взгляд его чудесным образом прояснился.
– Ну, вот, до обеда точно хватит, а в кузнице у меня еще бутылочка припрятана, – заявил Хонтеш, вставая. – Толя, хочешь с нами? Только, чур, не подсказывать! Пока мы не закончим и не продемонстрируем!
– Договорились, – пообещал Толик. – А что вы затеяли?
– Увидишь, – на лице Хонтеша прижилось нетрезво-блаженное выражение. – Я еще не знаю слова, которым ты это обзовешь, а своего не придумал пока.
– А почему не придумал? – рассеянно спросил Толик.
– Некогда было, – Хонтеш указал на опорожненную бутылку. – Не видишь, что ли, мы делом занимались…
«Ну и ну», – подумал Толик.
Подумал – и только.

* * *

– Ну как? – не тая гордости, поинтересовался Хонтеш.
– Неплохо, – сдержанно похвалил Толик. – Называется эта конструкция паровой турбиной. Могу подсказать, где у тебя в основном теряется мощность.
– Да я и сам вижу, – вздохнул Хонтеш. – Между соплом и крыльчаткой. Так?
– Так. Собственно…
– …потеря мощности – это потеря давления пара, – продолжил за него Хонтеш. – Это и непьющему понятно. Вообще, я помозгую и сделаю всю конструкцию герметичной. Тогда мощность должна возрасти.
– Ты молодец, Хонтеш! – искренне похвалил Толик. – Задумано не без изящества, а уж про воплощение при вашем уровне техники я вообще молчу! Мой шеф просто в восторге будет.
Хонтеш довольно ухмыльнулся и неожиданно икнул. Ближе к концу демонстрации его заметно развезло, отчего Толик начал опасаться, как бы местный Кулибин не ошпарился. Обошлось, к счастью.
Еще Толик боялся, что Хонтеш, захмелевши, утратит нить и демонстрация сорвется. Ничуть не бывало! И Рушер помогал Хонтешу вполне толково, даром что руки тряслись у обоих.
– Я тебе потом чертежи покажу, – пообещал Хонтеш. – С утра я один чуть не сгубил, печь разжечь хотел, вижу – бумажка… Ну и того…
– То есть как? – изумился Толик. Чтобы Кулибин сжег собственные чертежи?
– Так говорю же, с утра, – Хонтеш расплылся в улыбке. – Еще до салуна. Это что, Рушер как-то чуть дом не сжег. Разоспался, до полудня почти. Хорошо жена раньше встала, успела шторы сорвать и залить. Ой, ругалась!
У Толика давно вызрело ощущение, что он упускает какую-то простую и очевидную для аборигенов деталь их быта. Но понять, что это за деталь, он пока никак не мог.
– Ладно, – объявил Хонтеш. – Вечер скоро, пора отдыхать.
Последняя фраза на языке аборигенов звучала рифмованно и ее смело можно было передавать идиомой: «Кончил дело – гуляй смело».
– В салун? – предположил Толик.
– Зачем в салун? – Хонтеш удивленно покосился в окно, за которым уже смеркалось. – Вечер же. Домой.
Еще одна местная непостижимая деталь. Ближе к закату салун закрывался. А ведь, если подумать, именно к вечеру следовало бы только начинать гульбища!
Ага, сейчас.
«Н-да. Не люди это, хоть и похожи, – подумал Толик с легкой отстраненностью. – Дальний космос. Фронтир. И звезды над головой совсем другие».
Ему очень не хотелось, чтобы соплеменники Хонтеша и Рушера единственным смыслом существования избрали салун, а не мастерскую. Лучше бы наоборот. Толик иногда пугался аборигенов – особенно по утрам. Взгляды пустые, морды помятые. Пока горло не промочат – слова путного не добьешься. Шефа в одном городке как-то раз даже чуть не побили. Правда, потом, после первой бутылки, долго извинялись. Долго, смущенно и, кажется, искренне.

* * *

Утром Толик отправился в городок как никогда рано, сразу же после рассвета. Маршируя пустынной улочкой, он почти не глядел по сторонам, поэтому не обратил внимания на смутную тень, мелькнувшую в щели между домами.
Аборигенов было двое. Рушер и еще один, незнакомый. Толику сразу не понравились их пустые взгляды.
– О, гля, Руш, опять эти типы чужие по городу шастают!
Голос был хриплый и недобрый. Толик не мог узнать Рушера – давешнего ассистента Хонтеша-самородка. Не осталось следа от вчерашнего Рушера, остался узколобый детина без проблеска мысли во взгляде.
– Шастают, – буркнул детина. – Баб наших портят, поди, пока мы спим.
– Точно! – поддакнул его напарник. – Мож, в рыло ему?
– А то!
Рушер принялся засучивать рукава. Второй абориген скользнул Толику за спину.
Землянин уже нащупал рукоятку шокера, однако Рушер с приятелем почему-то медлили.
Секундой позже Толик понял почему – расхлябанной утренней походочкой к ним приближался Хонтеш. В руке он нес початую бутылку.
– Эй, братва! – рявкнул он еще издали. – Бухнуть хотите?
Хонтеш тоже ничем не напоминал вчерашнего чуть подвыпившего профессора. А напоминал он обыкновенного деревенского кузнеца, выползшего поутру из хаты опохмелиться и, если удастся, почесать кулаки.
– Слышь, Хоня, тут этот, вчерашний. Мы его вчера, кажись, отметелить хотели, – сказал Рушер.
– На, пей, – Хонтеш подошел и передал бутылку Рушеру. – Не хотели мы его метелить. Он нам, вроде, какую-то балалайку мастерить помогал.
– Может, все-таки отметелим, а? – с надеждой протянул Рушер. 
– Пей, урод! – рявкнул Хонтеш.
Рушер аж присел от кулибинского рева. По лицу стеклодува было видно: он мучительно выбирает что сделать – дать бутылкой Хонтешу по голове или же сначала все-таки отхлебнуть.
Решил отхлебнуть, отчего о Толике временно позабыл. Затем поделился пойлом с безымянным приятелем.
В общем, литровую бутылку эта троица приговорила минут за пять. Безо всякой закуски.
«Ну, сейчас начнется», – подумал Толик с тоской, тиская в кармане рукоятку шокера.
– Чепалов! – донеслось по связи. – Немедленно на базу! Это приказ!
– О! Толик! – почти одновременно с комом сказал Рушер, словно и не собирался несколькими минутами ранее землянина «отметелить». – Привет!
– Привет, – растерянно поздоровался Толик.
– Я тебе дам привет! – раздраженно и громко выкрикнул коллега с базы; кажется, это был Козельски. – За тобой флаер выслали! Нештатная ситуация!
– Мы чего… – протянул Рушер слегка испуганно. – Бить тебя хотели?
Взгляд у него теперь стал совсем другой. Еще не вчерашний, но уже с проблесками мысли.
– Как тебе сказать… – Толик попытался дипломатично уклониться от обсуждения.
– Хотели-хотели, – вмешался Хонтеш. – Остолопы. Ты извини их, Толя!
Толик уже решился было ответить – снова профессионально уклончиво, но тут сверху тоненько засвистело: снижался флаер. Аборигены дружно задрали головы.
Флаер сел прямо на улицу, даже не совершив предупредительного круга. И это притом, что шеф запретил всем работникам базы приносить в города любые техногенные вещи, за исключением средств личной обороны и контактерского кома!
А уж когда из флаера выскочили два десантника в полной боевой и с лучеметами наготове, Толик совсем растерялся.
– Чепалов! Ты цел? – донеслось из флаера.
– Цел, – пробормотал Толик.
– На борт, живо!
– Простите, ребята, – обратился он к Хонтешу. – У нас, кажется, что-то случилось. Я потом приду.
– Ладно, – легко согласился Кулибин. – Если что, мы или в салуне, или в кузнице! Пошли, братва!
Аборигены, то и дело поглядывая на флаер и десантников, направились привычным утренним маршрутом: в салун. Толик же послушно влез в кабину флаера. Десантники запрыгнули следом, и спустя пару секунд полупрозрачная капля со свистом взмыла в зеленоватое небо Флабриса.
– Что стряслось-то? – встревоженно спросил Толик.
– Биологи объяснят, – отмахнулся пилот. – Говорят, тебя запросто убить могли сегодня.

* * *

Козельски сунул Толику стакан свежевыжатого апельсинового сока.
– На, держи… И садись, а то упадешь еще.
Толик послушно уселся на диван.
– Ты чего поперся в город в такую рань? – хмуро спросил шеф.
– Да там это… Кулибин мой паровую турбину изобрел. Видно, готовится вас паровозом порадовать. Я ему обещал помочь, ошибочки кое-какие устранить… Увлекся, неохота было до полудня ждать.
Голос Толика поневоле звучал виновато, хотя, если вдуматься, ничего крамольного он не совершил. Ну, подумаешь, сунулся в город в нерабочее время! Так ведь не курорт тут. Научная база в дальнем космосе, черт знает как далеко от Земли.
– Ладно, – буркнул шеф. – Уцелел – и хорошо.
– А что стряслось-то? – поинтересовался Толик.
– Да ничего особенного, – шеф вздохнул. – Раскусили нашу аномалию. Расшифровали.
– Где? На Земле, в центре?
– В центре. Только не в нашем. Биологи раскусили, не контактеры. В общем… Все просто: мы от водки тупеем, а аборигены – умнеют. Хотя и пьянеют тоже.
– Как это – умнеют? – не понял Толик.
– А так. В прямом смысле. Алкоголь на них действует как интеллектуальный стимулятор. Вызывает динамическое обновление нейронных связей мозга. Хлопнул абориген рюмку – плюс десять айкью. Всосал бутылку – Эйнштейн. До тех пор пока не проспится. Проспался – опять тупица тупицей. А тупиц у нас на что первым делом тянет, а? Правильно: на подвиги, на баб и на водку. Подвиги, понятное дело, антисоциальные. Понял теперь почему они с утра пораньше – в салун, а работают только после полудня? 
Толик только глазами хлопал, лихорадочно соображая – что же тут не так.
– Погодите, – сказал он спустя несколько секунд. – Ерунда какая-то получается. Не могли же тупицы самостоятельно изобрести самогонный аппарат? С чего все началось-то? Естественной браге тут и получиться-то не из чего, ковыли одни.
– А началось все, парень, – доверительно сообщил шеф, – с того, что задолго до прошлогоднего почтаря, аж целых двести сорок два года назад, на это самое место, где сейчас стоит база, нештатно сел аварийный грузовик-контейнеровоз. Сесть сел, а взлететь не смог. И помощь запросить не смог. Не знаю уж, почему. Грузовик этот в свое время искали, да, как оказалось, совсем не там. И вез этот грузовик, не поверишь, водку. Девятьсот тысяч тонн.
Нетто.

© Февраль 2006 
Москва, Соколиная Гора 

Ворона в кармане

Стеклобетонный стержень «SAAB-КАМАЗ» заслонял бы полнеба, если бы полнеба и так не были заслонены небоскребами во втором, третьем и последующих рядах. В результате ближайший небоскреб заслонял остальные – только и всего.
– Ну что? – спросил Шамрай сосредоточенно. – Готов, Паша?
– Готов, Витя, – уже традиционно отозвался Потехин. – Двинули.
И они двинули. Прямо ко входу в центральный офис «SAAB-КАМАЗа».
Снадартная рамка общегражданского идентификатора дважды пискнула. Ну, тут заминки быть и не должно – иначе ни один, ни второй не смогли бы покинуть с утра своих холостяцких квартирок на окраине Клина. Да и в метро хрен бы их кто пустил. А чего? Не заплатил налоги? Просрочил кредит? Забил на штраф? Вот и сиди дома, жди полицию. Все равно на улице двух шагов не ступишь, засекут не в магазине, так в подземном переходе.
Второй детектор был корпоративный, камазовский. Но и Шамрай, и Потехин еще вчера получили официальные приглашения на нынешнее утро, на десять тридцать. Так что и тут заминок не предвиделось.
Зато на третьем, антитеррористическом, предсказуемо встали – с собой у компаньонов ничего возбранного не имелось, только по персональному кому, да еще ай-борд у Шамрая (презентация все-таки). Но у Потехина с некоторых пор было титановое запястье на левой руке. Ну и билуминовая кожа в нагрузку. Пока один охранник держал их на прицеле, второй сверялся с личной картой москвича на медицинском сервере. Протез был вполне легальный, поэтому ни Потехин, ни Шамрай не волновались.
– Порядок, – буркнул второй охранник. Первый с нескрываемым облегчением опустил тускло отблескивающий «Морж», сунул его в кобуру на поясе и демонстративно отвернулся.
– Вам на тридцатый этаж, – сообщил второй, видимо, более общительный. – Сектор «Альфа», вон к тем лифтам.
– Спасибо, – кивнул Шамрай и улыбнулся. Потехин просто кивнул.
Они уже вошли в термошлюз, когда первый охранник все-таки соизволил подать голос:
– Прямиком в правление, фу-ты, ну-ты! Тьху! Технарьё недоделанное!
Потехин напрягся.
– Не надо, Паша, – попросил Шамрай тихо. – Двенадцать миллионов. По шесть на брата. Не надо.
Потехин вздохнул и примирительно буркнул:
– Шагай давай, чего встал?
Шамрая не нужно было уговаривать.
На тридцатый этаж, оказывается, ходил отдельный лифт. Местный офисный планктон почтительно именовал его «господским». На Шамрая с Потехиным все встречные сначала глядели как на пустое место, но когда они миновали вестибюль с общественными лифтами и направились к господскому, спины аж засвербели.
«А вот знай наших!» – подумал Шамрай весело.
В лифте дежурил живой лифтер. В ливрее. Или как там этот попугайский наряд с галунами и позументами зовется? В общем, ни дать ни взять «человек» из московского кабака позапрошлого века.
– Прошу, господа! – хорошо поставленным баритоном пригласил лифтер и величественно сделал ручкой.
– У, шайтан! – тихо сказал Шамрай и качнул головой. Потехин просто с легким щелчком подобрал челюсть.
В лифте наличествовали: кожаный диван на три персоны, пара аутентичных кресел, шикарный персидский ковер из Китая, плоская блямба кондиционера под потолком и настоящий аквариум. Шамрай сначала решил было – голограмма. Но нет, действительно настоящий. Сквозь толщу голубоватой воды виднелась гротескно увеличенная рожа гавайского лангуста.
– Присаживайтесь, господа!
Пока компаньоны не уселись, лифтер даже двери не соизволил закрыть. Что ж, пришлось подчиниться. Шамрай выбрал кресло, Потехин – диван.
Ехали аж целых четыре секунды. Закрывание и открывание дверей и то больше времени заняло.
– С прибытием, господа! – торжественно объявил лифтер и опять сделал ручкой.
– Благодарю, – царственно кивнул ему Потехин и вышел. Он умел, когда надо – царственно. Шамрай молча шмыгнул следом, с трудом сдерживая неуместный смех.
У лифта ожидал очередной халдей. Видимо, тут было так заведено. В «Ростов Текникз», помнится, на каждом шагу были понатыканы всевозможные автоматы, а местное начальство, по всей видимости, западало на показушный российский шик, в народе уже прочно подзабытый.
Но тут не народ, тут центральный офис «SAAB-КАМАЗа».
– Господин Потехин? – осведомился халдей.
Паша расщедрился на еще один царственный кивок.
– Господин Шамрай?
– Доброго утра! – улыбнулся Виктор, справедливо решив, что лучшим средством от нежелательного смеха будет обыкновенная улыбка. Ну, и вежливость соблюдена заодно.
– Правление уже собралось, ожидают вас и генерального. Прошу за мной.
На третьей минуте ходьбы Потехин сокрушенно вздохнул и подумал: «Богато тут у них…»
И действительно – богато было. В любом зале, через который они проходили, легко можно было оборудовать бассейн, запустить туда бегемота – и все это в итоге не бросалось бы в глаза.
Правление, как выяснилось, состояло из шести молодых людей в дорогих костюмах. Старше Потехина с Шамраем точно никого не было, а ведь Шамраю едва стукнуло тридцать пять. Потехину – тридцать семь. По большому счету, они смело могли именовать присутствующих соплячней, поскольку разница лет в десять-двенадцать легко это позволяла.
С интервалом в минуту явился генеральный. Этому тридцатник светил вот-вот. Да и взгляд был поумнее. Потому, видимо, и генеральный…
Здороваться здесь явно считали излишним.
– Пяти минут вам хватит? – осведомился генеральный, усаживаясь в необъятное ортокресло и исчезая в нем.
Шамрай с Потехиным переглянулись.
– Разве только… в общих чертах, – осторожно сказал Шамрай. – Теорию в пять минут не впихнешь.
Правление безмолвно внимало голове генерального, торчащей из ортокресла.
– А вы постарайтесь. И не забывайте, кстати, что в Кембридже и Гарварде тоже преподают физику.
Шамрай выразительно взглянул на Потехина и решительно начал:
– Хорошо. Я буду краток. Действие нашего двигателя основывается на синхронизации квантовых переходов…
Потехин тем временем установил на ближнем столике ай-борд и вывел в объем 3-D-куба презентационную модель.
Шамрай был о-о-очень краток и сумел уложиться в семь с половиной минут. Как ни странно, его никто не перебивал, и слушали золотые мальчики внимательно. Они, черт возьми, даже кое-что понимали, Шамрай это чувствовал спинным мозгом бывшего преподавателя.
– Таким образом, корабли, оборудованные нашим двигателем, способны перекрывать скорость света впятеро. Это не значит, что они быстрее двигаются, скорость света в движении превысить нельзя. Работа наших двигателей вообще не связана с движением как таковым, они оперируют привязкой к конкретным пространственным координатам и способны эту привязку корректировать.
– Правильно ли я понимаю, – поинтересовался генеральный, – что до системы Центавра, до которой, как известно, четыре световых года, корабль с вашим двигателем способен добраться…
– Примерно за девять месяцев, – кивнул Шамрай. – Совершенно верно.
– И при этом вы утверждаете, что не обгоняете свет?
– Это зависит от того, какая взята точка отсчета, – попытался пояснить Шамрай. – Релятивистская механика неумолима, господа. И с точки зрения стороннего наблюдателя на Земле или в ближнем космосе, и с точки зрения людей, которые полетят на корабле с нашим двигателем, скорость света превышена не будет. У корабля просто изменятся координаты. Ну и… будет иметь место ряд энергоемких процессов с образованием и распадом частиц, субчастиц и, насколько мы это в состоянии представить, возникновением и разрушением новых, сравнительно небольших областей пространства. Поскольку координаты корабля… а точнее – рабочей области двигателя меняются достаточно сильно, зафиксировать и обработать все сопутствующие процессы довольно сложно. По крайней мере, для этого нужно достаточное время. Но концептуально двигатель рабочий, что и доказали недавние испытания вблизи Цереры. Мне и моему коллеге удалось найти выигрышный график, или, если хотите, сценарий, по которому можно предсказуемо синхронизировать квантовые переходы и напрямую воздействовать на пространственные координаты рабочей области двигателя. Этот сценарий мы запатентовали и в данный момент предлагаем вашему концерну.
Шамрай перевел дух и украдкой взглянул на Потехина.
«Молоток! – читалось во взгляде компаньона. – Мощно задвинул!»
Речь Виктора в общем и целом повторяла все предыдущие, но кое в чем, понятно, отличалась. Шамрай выступал по наитию и по вдохновение, а поскольку артистических способностей был определенно не лишен…
– А вы не могли бы привести какую-либо несложную аналогию, дабы принцип работы вашего двигателя стал более понятен? – спросил один из юнцов. Вполне серьезно спросил. Заинтересованно.
– Мог бы, – с готовностью кивнул Шамрай. – Представьте себе большой лист пластика, на котором изображена какая-нибудь карта. Не важно, географическая или проекция звездной на плоскость. Если посреди этой карты поместить… ну, к примеру, вот это пресс-папье… да, оно достаточно массивное, но вместе с тем не чрезмерно. А теперь представьте, что я резко рванул карту на себя. Что произойдет?
Шамрай поглядел на аудиторию – семь пар глаз с любопытством глядели прямо на него. Но никто не спешил предположить – что же произойдет.
– Правильно! – тем не менее произнес Шамрай. – Пресс-папье немного сместится, но поскольку оно обладает массой и инерцией, сместится намного меньше, чем сама карта. Его координаты применительно к карте рывком изменятся.
– Но ведь координаты самой карты изменятся тоже? – робко предположил тот же юнец.
– В данном случае это не важно, – Шамрай поджал губы. – Представьте, что первоначальная область на карте, где стояло пресспапье – это Солнечная система. А конечное, где оно оказалось после того, как мы дернули карту на себя, – система Центавра. Какая разница – изменились ли координаты системы «пресс-папье – карта» относительно остальной Вселенной? Главное – корабль переместился из Солнечной к Центавру. То есть изменение координат, разумеется, происходит не только у корабля. Но на реальный ход интересующих нас событий влияние всех этих процессов пренебрежимо мало. Каждую секунду и вокруг нас, и повсюду по Вселенной спонтанно синхронизируются квантовые переходы, в результате чего миллиарды и триллионы атомов и более крупных материальных объектов то и дело меняют координаты. Все это – естественное состояние пространственно-временного континуума. Это, если угодно, условный ветер физического бытия Вселенной. А наш двигатель – условный парус, который позволяет использовать этот ветер на благо человека.
«Ну, я даю!» – сам себе восхитился Шамрай. Про ветер бытия и парус-двигатель он сымпровизировал впервые. На первый взгляд, получилось удачно.
– Ну что ж, – подал голос из кресла генеральный. – По-моему, все подано вполне доступно. У меня, во всяком случае, теоретических вопросов больше нет. А у вас, господа?
У господ из правления вопросов тоже, вроде бы, не нашлось.
– Тогда переходим к практике, – вздохнул генеральный. – Двенадцать миллионов. Вам не кажется, господа физики, что это до смешного мало? Что двигатель, который подарит человечеству звезды, стоит неизмеримо больше? Меня указанная цифра почему-то смущает.
– Видите ли, господин генеральный директор, – обтекаемо начал Шамрай. – Я уже упоминал, что нами разработана только действующая модель, которую Роскосмос испытывал последние два года. По большому счету, двигатель еще дорабатывать и дорабатывать. Но даже Роскосмос соответствующими мощностями сегодня не обладает. Разумеется, мы с коллегой с удовольствием согласились бы на более значительную сумму, но на сегодняшний день концепт стоит примерно столько, сколько мы огласили. Кроме того, мы рассчитываем на патентные отчисления, которые начнутся после массового внедрения нашего двигателя. Все честно, даже налоговая не подкопается. Мы не стали ждать, пока покупателя подыщет Роскосмос – тамошние руководители склонны… э-э-э… сильно преувеличивать собственные заслуги в разработке двигателя Шамрая-Потехина. А проще говоря, на нашу долю вряд ли пришлось бы больше миллиона на двоих. В общем, мы решили рискнуть и выбрать не синицу в руке, не журавля в небе, а нечто промежуточное. Ворону в кармане, если угодно. Меньше журавля, зато тут, в кармане, а не в небе. И не мелкая синица – с другой стороны.
Генеральный размышлял около минуты. Потом звонко щелкнул пальцами.
Тотчас в кабинете стало оживленно – появились стюарды с подносами, референты с папками, какие-то суровые долдоны с выкаченными глазами… Процедура подписания контракта для Шамрая промелькнула, будто в тумане, – как и всегда. Возможно, как раз начиналось адреналиновое похмелье после речи-импровизации. Но тут Виктор во всем полагался на Потехина, благо тот по совместительству имел еще и диплом юриста. Потехин выглядело сосредоточенным, но совершенно не нервничал. Значит, все путем.
Напоследок выпили дорогущего виски. Разумеется, за скорейшее внедрение революционного двигателя в звездное кораблестроение.

* * *

В пятидесяти километрах от стеклобетонного стержня «SAAB-КАМАЗа» Шамрай позволил себе окончательно расслабиться.
– Фух… – вздохнул он. – Кажется, получилось.
– Ну, наконец-то, – пробурчал Потехин. – А то набычился и молчит полчаса кряду.
– Контора-то серьезная, – Шамрай покачал головой. – Пожалуй, эти в состоянии и доработать, и внедрить.
– Вот когда доработают и внедрят, тогда и успокоимся, – философски заключил Потехин и зевнул. – Ты есть хочешь?
– Хочу.
– Тогда выходим.
Монорельс как раз подкатывал к платформе «Мытищи».
– Знаешь, – задумчиво протянул Шамрай на эскалаторе. – Я, кажется, придумал, кого выбрать следующими. Десятыми. Юбилей, как-никак.
– Кого? – без особого интереса спросил Потехин. Он знал наверняка, что ближайшие два месяца Шамрай будет сыпать подобными идеями ежедневно, а сам Потехин будет их ехидно критиковать.
Впрочем, вариант с «SAAB-КАМАЗом» он тоже сначала критиковал. А получилось ведь!
– «Комацу-Катерпиллар»! – торжественно объявил Шамрай. – Рекламу в вагоне глядел? Они грузовое сообщение с Титаном сворачивают. Значит, жмутся на топливо. А раз жмутся – значит, раскошелятся. Точно тебе говорю.
– Ну-ну, – проворчал Потехин. – Не споткнись, теоретик! Приехали…
– Все таки мы молодцы, – заметил Шамрай уже перед корчмой «Елки-палки». – Девять контор окучили! Девять! Купили и не пикнули. И еще несколько окучим, чтоб мне лопнуть!
Потехин только снисходительно улыбался. Выгодное это дело – вечно торговать вечными двигателями.

* * *

Генеральный молчал довольно долго – горе-физики, наверное, успели уже спуститься и покинуть здание корпорации.
Зам по развитию дипломатично кашлянул. Генеральный очнулся и обвел медленным цепким взглядом шестерку подчиненных. Потом залпом допил виски.
– Проект под сукно, – объявил он, брезгливыми щелчками отпихивая сафьяновую папку с контрактом и бланш с носителем. – Конрад, подготовишь отчеты в Гостопливо и Юропиан Петролеум.
– А проверять будем? – осторожно справился зам по развитию.
– Нет, – отрезал генеральный. – А то, не дай бог, заработает. Кому оно надо? Под сукно! Пусть потомки разбираются. Захотят – пусть себе к звездам летают. А нам и на матушке-Земле хорошо. Качать из нее топлива еще – не перекачать. На наш век точно хватит. Кстати, Конрад, сколько у нас уже проектов под сукном? Штук тридцать?
– Тридцать два. И еще шесть заявок на рассмотрении. Я прикидывал, две – явная туфта, две могут оказаться перспективными, а еще насчет двух эксперты не имеют единого мнения. Надо изучать.
– Надо – изучим, – твердо сказал генеральный, звонко хлопнул ладнями по столу и восстал из ортокресла, аки дядька Черномор из моря-окияна. – На сегодня все. Я в «Табулу Расу». Кто-нибудь составит компанию?
Мысль о том, что скупка вечных двигателей тоже может быть прибыльной, так и оказалась невысказанной.

* * *

Шайя-Ду почтительно присел и выключил воспроизведение. Линк-переводчик тотчас потерял интерес к происходящему и задремал в своем закутке. Капитан был мрачен.
– Что скажешь? – обратился он к Сибайя-Ду, ведущему физику разведывательного крейсера «Ийя Центавра».
Сибайя слегка приподнялся в ложементе и плюхнулся на место. Излишним почтением к флотским он не страдал, но и совсем уж пренебрегать субординацией тоже считал неправильным.
– А что тут говорить, капитан? Они даже подлетное время обсчитали правильно. Аналог пятикратной скорости света. Это однозначно рабочий концепт, довести его до ума даже при земном уровне техники несложно. Главное они сделали – научились грамотно синхронизировать квантовые переходы.
– И что ты мне предлагаешь? – брюзгливо осведомился капитан. – Докладывать Светлейшим, что дикари с каменными молотками изобрели синхрофазотрон?
– Зачем же? – вкрадчиво произнес Сибайя. – Во-первых, земляне – не дикари с каменными молотками, а туземцы с прямоточными планетолетами и готовым концептом межзвездного двигателя. Да и сам двигатель – далеко не синхрофазотрон. Посложнее будет.
– Не пойму я, куда ты клонишь, – напрягся капитан. – С докладом-то что, Сибайя?
– Совсем недавно вы слышали чеканную формулировку, мой капитан, – невозмутимо отозвался физик. – Под сукно. Ей-ей, стоило переместиться на четыре световых года, чтобы это услышать.

© 18 февраля 2010 
Москва, Соколиная гора 

Спасти рядового Айвена

– Выключай, – буркнул Арибальд.
Дежурный санитар, небритый человек с тусклыми глазами, послушно клацнул тумблером на пульте мнемографа.
Помощница Арибальда, совсем еще молодая эльфийка по имени Фейнамиэль, грустно поглядела в сторону полупрозрачной стены, за которой бредил самый интересный пациент. Пациента звали Иван, но эльфы предпочитали называть его Айвеном. Согласно досье из истории болезни, до возвращения эльфов на Землю он был радиофизиком, однако в данный момент воображал себя портным.
Полупрозрачность стены заключалась в следующем: эльфы и санитар из пультовой прекрасно видели все, что делается в палате, а пациент их видеть не мог, так что правильнее было бы назвать стену односторонне прозрачной. В данный момент в палате не происходило ничего интересного: Айвен в совершенной отключке валялся на койке и за последние полчаса ни разу не шевельнулся. Бред у него случался презанятнейший, вот как например сегодня.
Арибальд жестом отослал санитара, подождал, пока за ним закроется дверь, и исподлобья поглядел на Фейнамиэль.
– Что скажешь? – хмуро осведомился он.
– Он опять наделил вас женским именем, мастер Арибальд, – виновато пробормотала эльфийка. – Вас и коммандера Ваминора.
Арибальд досадливо хмыкнул. Вряд ли это странное обстоятельство его сколько-нибудь расстроило. А вот выводы из оной мелочи Арибальд наверняка мог сделать, причем весьма интересные выводы, ибо опыт, на который опирался этот эльф, был уникален и, по-видимому, бесценен.
– Слабовато у него с фантазией на имена, – заметил Арибальд, растягивая уголки рта в подобии улыбки. – Хоть бы что-нибудь неожиданное! Так нет – Ариэль, Ваминэль… Спасибо, не Нитроэмаль.
– У людей есть мифологический персонаж, которого звали Ариэль. Причем, мужчина, – подсказала Фейнамиэль с готовностью. – Вы, несомненно, об этом знаете, мэтр.
– Знаю, – кивнул Арибальд. – Но люди придумывают эльфам-мужчинам имена, оканчивающиеся на «эль», совсем не поэтому. Йэнналэ, Фейна, половина людей невежественнее, чем мы в состоянии представить! Ни о каком Ариэле они слыхом не слыхивали! Это какая-то темная особенность человеческой психики, дорогая. Возможно, даже наследственная. Что еще тебе показалось странным или необычным, а?
Эльфийка подумала и осторожно предположила:
– Пожалуй, можно счесть необычным то, что Айвен принял вас за полукровку. Я знаю, глупые слухи о возможности кровосмешения между эльфами и людьми очень популярны. Среди людей популярны, я имею в виду. Но все же Айвен – человек образованный, пусть он не биолог, а радиофизик, однако все равно должен прекрасно понимать, что подобное невозможно! Что млекопитающие-приматы и членистоногие-сейдхе, невзирая на чисто внешнее сходство, настолько далеки друг от друга морфологически и метаболически, что ни о каком кровосмешении и речи идти не может. По-моему, это самый заметный логический прокол в сегодняшнем сеансе, мэтр. Ну и второй, помельче – он несколько раз называл эльфов пауками. Членистоногие и паукообразные также…
– Пауки, – перебил девушку Арибальд. – Н-да. Наверное, главным полуэльфом люди считают своего дурацкого Спайдермена. Какое счастье, что Айвен нарек меня всего лишь Ариэлем – персонаж их древнего фольклора куда симпатичнее! Кстати, Фейна, прекрати называть меня мэтром. Я еще понимаю при венценосных особах, но здесь, в клинике… Зачем?
– Это обычная вежливость, Ари, – сказала эльфийка и улыбнулась.
«Кажется, я ему нравлюсь», – подумала она и так и не смогла с ходу решить – рада этому или нет.
– Вот! Так гораздо лучше!
Арибальд поколдовал над пультом, извлек из считывателя кристалл с мнемозаписью и упрятал его в нагрудный карман.
– Время к обеду, – сказал он. – Куда пойдем? Может быть, сегодня в «Лаваэсти?» Не всплескивай руками, Фейна, я знаю, что там дорого. Я приглашаю. И расслабься ты, я вовсе не намерен тебя охмурять. Мне просто приятно общество молодой и неглупой женщины, с которой доводится вместе работать. А приглашение на обед совсем не обязательно должно заканчиваться постелью.
Фейнамиэль немного смутилась, но мэтр Арибальд говорил так просто и естественно, что ему истово хотелось верить.
– Я согласна на «Лаваэсти», Ари, – сказала она. – Надеюсь, поход туда не слишком вас разорит.
Арибальд рассмеялся, запрокинув голову, и отворил дверь пультовой.
– Прошу!
За полупрозрачной стеной человек по имени Айвен неподвижно лежал на больничной койке, покрытой синим байковым одеялом.
Арибальд и правда не думал приставать к напарнице, хотя она была молода и симпатична. Но у мэтра и без Фейны хватало подруг, это раз. А главное – Арибальд всерьез любил свою работу. Настолько любил, что увлекался каждым необычным случаем, забывал о времени и окружающем мире и не мог думать ни о чем, пока очередная логическая головоломка не оказывалась решенной. И он бился за каждый заблудший разум в деле будущего возрождения человеческой расы.
Людей и правда следовало спасать.
Миры-миражи, в которые по прихоти одурманенного мозга погружались опустившиеся люди (из тех, кто еще не умер от передозировки), завораживали Арибальда. В этих мирах если и существовала логика, была она настолько чуждой и непонятной, что не вдруг удавалось ее обнаружить. Эта извращенная логика требовала раскрепостить интеллект, избавиться от наросшей коросты привычек и убеждений и рвануть в иллюзорный мир случайных ассоциативных последовательностей. Арибальд относился к жизни как к игре, а лучшими играми считал игры чистого разума.
В «Лаваэсти» было как всегда хорошо и уютно, ну а к здешней кухне и напиткам не сумел бы придраться и самый капризный гурман. Невидимый певец напевал с придыханием: «Вольному – воля, спасенному – боль». Следовало признать: Фейнамиэль имела все основания полагать, что мэтр решил за ней приударить, раз сюда пригласил. Однако подозрения ее быстро развеялись – мэтр даже за обедом говорил о работе. И продолжал донимать спутницу расспросами.
– Ты догадалась, как возникла цепочка «эльфы – пауки – матка»? При всей кажущейся нелогичности?
Фейнамиэль уже размышляла об этом. Цепочка и впрямь была странная: матки бывают у пчел или муравьев, но уж никак не пауков. Среди пауков вообще нет общественных видов.
– Нет, мэтр.
– Ты снова называешь меня мэтром!
– Простите… Ари.
Арибальд вздохнул и некоторое время самозабвенно любовался жидкостью в бокале на просвет. Потом поставил бокал на скатерть.
– Над пациентом не один раз наклонялась медсестра, эльфийка. А санитары и наблюдатели стояли поодаль, у дверей или за спинкой кровати. Именно поэтому склонившаяся почти к самому лицу Айвена эльфийка казалась ему огромной, куда больше мужчин, оставшихся на периферии зрения!
«А ведь правда! – подумала Фейна, восхитившись простоте объяснения. – Это начальный образ-кадр, а дальше включается воображение, начинают наслаиваться прежние мысли и впечатления, гулять ассоциации, выстраиваться неожиданные цепочки…»
– Вот так-то… – Арибальд снова умолк, вперившись в бокал, который недавно рассматривал, только теперь руки его были сложены на столешнице, а бокал стоял рядом. Молчал Арибальд примерно минуту. Что сейчас творилось в сознании мэтра, невозможно было угадать.
– И все-таки зря мы так рано легализовали марихуану, – внезапно сменил направление разговора Арибальд. – Наркотики разрушают людей. В буквальном смысле. На улицах стало тише и спокойнее, но скоро станет совсем уж пусто. Переоценили мы разумность вида хомо сапиенс. Они глупее и безответственнее, чем думают наши коммандеры, если позволяют химии убивать себя.
– Тем меньше сомнений, что мы должны их спасти, Ари. Для начала – лучших. Давайте за это выпьем?
– С радостью. Люди и впрямь столько переняли у нас, что мы не можем их вот так просто бросить.

* * *

Во дворце-корабле Арибальд еще разок внимательно просмотрел сегодняшнюю запись.
Прогресс, конечно, налицо – по сравнению с полной галиматьей первых видений Айвена, нынешняя мнемограмма достаточно связна и последовательна. Сюжет на первый взгляд незамысловат: к Айвену приходит Арибальд… то есть Ариэль. (Йэнналэ, как утомили женские имена! Назвать бы тебя Степанидой, чтоб проникся!) Так… Приходит Ариэль, Лесной Коммандер. (Лесной! Ну да, ну да, расхожий стереотип – раз эльф, значит живет в лесу). Просит сшить парадный мундир к…
Арибальд сверился с заметками в блокноте, которые по ходу первого просмотра чиркал на бледно-зеленых листках – он придавал большое значение мелочам в видениях пациентов. Например, названиям воображаемых сборищ с большим количеством действующих лиц.
Ага, мундир к осеннему балу. Ну да, раз эльфы – значит балы и никак иначе. Назвать это банальной пьянкой с танцульками Айвену не позволяет то ли недостаток фантазии, то ли остатки интеллигентности. Так, мундир… Кстати, портняжные реалии преподнесены достаточно убедительно. А то многие путают раскрой с пошивом, а реглан с цельнокроенным рукавом или, скажем, с «летучей мышью». Но есть и проколы – овальная горловина и одновременно воротник апаш, например. Как-то это не очень сочетается. Хотя если постараться…
Айвен шьет мундир, попутно ведя беседы с партизанствующим приятелем, которого, увы, в итоге сдает господам эльфам с потрохами. Еще – вспоминает о погибшей семье. Жена и дочь. Дочь он даже пытается спасти и почти спасает, но не успевает совсем чуть-чуть: ее казнят. Казнят, естественно, эльфы, господа, кто же еще?
И что-то он такое делает с мундиром, ибо Ариэль в конечном итоге убивает эльфийку-матку, которая, ясное дело, последняя на Земле и во всей Вселенной, а с ее смертью род эльфов обязан прерваться.
Вот, собственно, и все. Гораздо интереснее сюжета психологические дебри, из которых подобные сюжеты вытекают. Во-первых, изначальный посыл: эльфы – поработители, перед которыми одни склонились (сам Айвен, шьющий эльфам костюмы), другие – нет (приятель-партизан, казненная дочь Айвена). Во-вторых, старательно воспитуемая в себе ксенофобия: и так достаточно непохожие на людей эльфы низводятся не то к паукам, не то к общественным насекомым с дичайшими обрядами, вроде поедания маткой самцов. И это при всем при том, что внешне эльфы не так уж далеки от людей. Сам Арибальд даже находил многих человеческих женщин вполне сексуальными, но, разумеется, только в одетом виде – неглиже различия между млекопитающими и сейдхе становились слишком уж очевидными. Зато разум и логика у людей и эльфов оказались на диво сходными. Однако, если как следует подумать, ничего в этом удивительного как раз нет. Люди цивилизовались и повзрослели у эльфов на глазах, а когда появились первые подозрения, что два зверя в одной берлоге не уживутся – более старшие и более умные уступили территорию молодым и нахрапистым. А вернувшись – убедились, что серьезных различий в людях так и не созрело.
Да уж, прямо как в старой легенде – они оказались слишком похожи, чтобы поступить одинаково…
Фактически люди убили себя. Эльфы в том повинны или сами люди – теперь уж и не разберешь. За какие-то три года они превратились в законченных наркоманов, если раньше не стали самоубийцами. К моменту посадки первого корабля эльфов в Канаде на планете было больше шести миллиардов людей. Сегодня их осталось едва семьсот тысяч и с каждым днем становится все меньше. Генетический материал эльфами, конечно, законсервирован, но, вообще-то, правильнее, когда человеческих детей воспитывают люди. Зачем эльфам очередная раса Маугли? Ошибки на то и ошибки, чтобы их не повторять.
Арибальд точно знал: причины упадка еще недавно столь многообещающей популяции можно и до́лжно разглядеть в мнемограммах из нескольких разбросанных по планете клиник. Таких же, в какой лежал и бредил радиофизик Айвен, воображающий себя портным. И даже в наркотическом бреду видящий себя тем, кто сотрет род эльфов с полотна реальности.
Какое счастье, что у сейдхе репродуктивны все здоровые женщины, а не только несуществующие гигантские матки! И еще большее счастье, что после секса никто никого не ест…
Арибальд прокручивал мнемограмму туда-сюда, выискивая значимые места. Вот, кстати, интересное: достаточно пренебрежительное отношение к оркам и троллям. Ну, да, уважать рабов собственного врага мало где принято. Не важно, что служат ВРАГУ. Важно, что СЛУЖАТ. Склонивший колени и признавший другого хозяином навсегда вычеркивает себя из списка тех, кого следует уважать. Эльфы и сами так думали… пока не прожили достаточно долго и не осознали, что бывает и иначе. Бывают просто существа на своем месте. По способностям и порогу разумения. И нет в этом никакого расизма или еще каких демократических страстей.
«Кстати, о политкорректности, в которую люди не к добру впали. Не она ли так изощренно перекорежила людей? – внезапно подумал Арибальд. – Когда становится опасно называть негра негром, а пидора пидором, психика рано или поздно не выдержит. Что индивидуальная психика, что психика социума. Записать, записать скорее…»
На зеленоватый листок блокнота легла очередная заметка. Арибальд почему-то не любил диктофоны, предпочитал старомодное стило и бумагу. Плевать, что стило кремнийорганическое, а бумага вовсе не бумага, а полимер – принцип письма не изменился. Буквы и строки. И прячущийся за ними смысл.
Действительно, похоже на то, что люди где-то перемудрили с самоорганизацией, накопили чудовищное моральное напряжение и разом спустили его по прилете эльфов.
Запись назад… вот! Вот это место еще раз пересмотреть. Думай, Арибальд, смотри и думай!

* * *

В клинику Арибальд явился невыспавшимся, однако полнился решимостью окунуться в утреннюю беседу с Айвеном, забросить ему в мозг новые путеводные императивы, а потом, когда блеск в глазах человека станет нестерпимым, а ломка вот-вот примется подминать его тело и разум, дать вожделенную дозу и приготовиться к записи новой мнемограммы.
Арибальда еще в вестибюле встретила растерянная Фейнамиэль.
– Ари, – сказала она, нервно поправляя сбившуюся прическу. – Айвен сбежал.
– Как сбежал? – не понял Арибальд.
– Стукнул санитара, выскочил в коридор, добрался до окна и сиганул на клумбу. А потом перелез через забор…
– Погоди, Фейна! На окнах же решетки!
– На этом решетка была открыта. Сейчас выясняют – почему.
Арибальд окончательно впал в ступор.
– Решетка? Открыта? Это как?
– Решетки на окнах не намертво вмурованы в стены, – терпеливо пояснила Фейнамиэль, – а установлены на петли, как двери или оконные створки. И запираются они точно так же, на висячие замки. На торцевом окне коридора решетка в этот день была открыта.
– А обычно она закрыта?
– Обычно закрыта.
– Кто отвечает за изоляцию клиники? Кто запирает эти траханые решетки? – прошипел Арибальд, представляя, что сотворит с этим человеком, если это человек или с эльфом, если это, к несчастью, эльф.
Фейна не успела ответить. С тихим шелестом разошлись створки опустившегося лифта и в вестибюль вышли задумчивый коммандер Ваминор и два долдона-эльфа в серых мундирах корабельной стражи, оба с сурово-непроницаемыми лицами.
– Ари! – немедленно оживился коммандер. – Я тебя уже полчаса жду.
– Приветствую, Ва, – сухо поздоровался Арибальд и светски кивнул.
Полчаса – это Ваминор, конечно же, загнул, ждет он вряд ли больше пяти минут, не тот у него темперамент, чтобы долго ждать.
– У тебя есть здесь какой-нибудь кабинет или что-то вроде? – поинтересовался Ваминор. – Мне и обосноваться-то негде для дознания и допросов, кругом сплошные психи да наркоманы.
– Кабинета нет, но могу предложить лабораторию, – нашелся Арибальд. – Это смежное с палатой сбежавшего пациента помещение, там даже стена прозрачная. С нашей стороны.
– Прекрасно! – Ваминор повернулся к одному из стражей: – Займитесь свидетелями и организуйте очередь на допрос. И пусть кто-нибудь из следопытов постоянно докладывает, как у них идет поиск.
Страж козырнул, отступил на два шага и принялся что-то негромко втолковывать своему сослуживцу; затем оба разошлись – первый вышел из здания, а второй направился назад к лифту. Туда же двинулись и коммандер с Арибальдом и Фейной.
В лаборатории Ваминор секунд пять поозирался, потом углядел стол в дальнем углу, подошел и без затей смахнул все со столешницы на пол. Стакан с карандашами, немузыкально хрустнув, развалился на мелкие осколки, бумаги разлетелись на добрых два шага. Ваминор уселся за стол, поочередно заглянул в ящики, но оттуда ничего выгребать и выбрасывать не стал, просто задвинул на место. Арибальд и Фейнамиэль безмолвно наблюдали за ним.
– Ну что? – хмуро осведомился Ваминор. – Сильно этот млек нарушил твои планы, Ари?
Арибальд ответил уклончиво:
– Основные надежды я возлагал именно на него. Ни у кого более не было настолько ярких и образных мнемограмм, легко, к тому же, поддающихся анализу и осмысленному толкованию.
– Плохо. Обманул он тебя, получается. Притворялся дуболомом, а сам…
– Почему ты решил, будто он притворялся? – заинтересовался Арибальд.
Коммандер хмыкнул, а прояснила ситуацию Фейнамиэль:
– Последние шесть доз препарата Айвен не использовал, мастер. Их нашли при осмотре в его тумбочке.
– Йэнналэ! – выругался Арибальд. – А кто ему обычно колол препарат? Медсестры?
– По штатному расписанию – да, обязаны колоть медсестры. Но на деле это сплошь и рядом перепоручается санитарам. Не только в случае с Айвеном, с другими пациентами тоже, – Фейнамиэль виновато опустила глаза, словно это из-за нее начались нарушения. – Старшую медсестру уже посадили под местный арест, мэтр…
– Под арест не сажают, под арест берут, – проворчал Ваминор из-за стола. – А ведь и впрямь бардак тут у вас процветает, Ари! Это первый случай побега из заведения подобного типа. Первый за все время после возвращения на Землю!
Арибальд досадливо поморщился и покачал головой:
– Все когда-нибудь случается впервые, Ва. Но плохо не это. Плохо то, что мы априори считали пациентов безвольными наркоманами, а по крайней мере один из них нас обманывал. Я должен это обдумать, Ва. Ты пока допрашивай кого считаешь нужным, а мы с Фейной потолкуем в… ну, к примеру, в ординаторской, здесь же, на этаже.
– Толкуйте, – позволил коммандер, тем более что в лабораторию ввалилось сразу трое его подчиненных в серых мундирах, да и в коридоре было не протиснуться – стражники, перепуганные санитары-люди и не менее перепуганные медсестры-эльфийки создали настоящий затор.
В ординаторской было пусто, хотя Арибальд опасался, что и там обосновались вездесущие стражники Ваминора.
– Рассказывай, – велел Арибальд, плотно затворив входную дверь.
Фейнамиэль невольно понизила голос:
– Я пришла минут за двадцать до вас, Ари. Не успела в лабораторию войти, меня стражи нежно так под локотки – и на допрос. А я и не знала еще ничего. Минут пять поспрашивали, на детекторе проверили и отпустили. Я сразу к дежурным медсестрам – оказалось, нынешней ночью одна отпросилась на гульки какие-то, ее сейчас стражи в оборот взяли. А вторая все проспала – ей в чай кто-то ДДТ подмешал. Эту на рассвете санитар растолкал и – бух! – в ноги. Не вели, говорит, казнить! Сбежал пациент из лабораторки! Только, говорит, и увидел его спину в окне, а потом на заборе. Я хотела в палату заскочить, взглянуть как там и что, но там стражи проводили осмотр, так что я только в дверях постояла, пока не прогнали. Тогда я вниз спустилась – а тут вы идете… Вот.
Арибальд еще ни разу не видел помощницу такой растерянной. Было отчего, тут уж ничего не возразишь.
Конечно же, Айвену помогли. Открытая решетка на коридорном окне, ДДТ в чае единственной дежурившей медсестры… Санитарам, небось, водки перепало, надави – сознаются. Ваминор, вне всякого сомнения, надавит, но эти олухи вполне могут и не знать, откуда в их шкафчике взялась поллитра. Или две. Вряд ли происхождение пойла их заинтересует больше, чем само пойло…
«Стоп-стоп-стоп! – одернул себя Арибальд. – Вот на этом нас и поймали! На недооценке. Я полагаю санитаров заведомыми болванами и пьянчугами, которых ничего дальше собственного носа и ближайшей рюмки не интересует. А на каком таком основании, а? Айвена я тоже полагал законченным наркоманом, а он взял и сбежал. Только спину его и видели… Кстати, вот еще непраздный вопрос. Если Айвен только имитировал прием наркотика, как он умудрялся гнать такой потрясающий бред на мнемограф? Я, мэтр Арибальд, такого способа не знаю. А человек, это непонятное и оттого чуждое существо – знает».
Арибальд встрепенулся и повернул голову к помощнице:
– Фейна! Ты знаешь, как лучше всего понять чужие мысли и поступки?
Девушка если и имела на этот счет какие-либо теории, предпочла их не оглашать.
– Как? – поинтересовалась она.
– Надо постараться, чтобы они перестали быть для тебя чужими. Пойдем-ка в лабораторию, кажется, нам не помешает взглянуть на позавчерашнюю мнемограмму. При всей ее блеклости был там один зацепивший меня момент. Только сейчас я понял, чем он меня зацепил…

* * *

У мнемографа Арибальд не засиделся, хотя и успел дважды проглядеть интересующий его фрагмент. Сам по себе фрагмент был маловнятен и даже не содержал картинки – так, размытые радужные пятна вместо изображения. Арибальд вспомнил его лишь благодаря выпадающим из контекста диалогам.
«Перекличка! Рядовой Финни! – Я! – Пароль! – СМЕРШ! – Доложите готовность! – Готов, жду сигнала!
Рядовой Валдемар! – Я! – Пароль! – ОСВОД! – Доложите готовность! – Готов, жду сигнала!
Сержант Соучек! – Я! – Пароль! – МГИМО! – Доложите готовность! – Готов, жду сигнала!
Рядовой Химото! – Я! – Пароль! – УЕФА! – Доложите готовность! – Готов, жду сигнала!
Рядовой Черышев! – Я! – Пароль! – НИИДАР! – Доложите готовность! – Готов, жду сигнала!
Рядовой…»
Ну и так дальше. Всего в перекличке поучаствовали восемнадцать рядовых и три сержанта. Дальше без какого-либо перехода возникала картинка, похожая на воспоминание: Айвен с друзьями где-то на природе, но не в лесу, а в степи. Что-то вроде рыбалки, только вместо реки или озера – рыжая проплешина посреди разнотравья, испещренная круглыми отвесными норами, из которых Айвен со товарищи таскает крупных пауков с человеческими (а может, и с эльфийскими) лицами. Снасть – простой тросик с петлей на конце, а в качестве наживки упаковка ампул с холокаином.
Арибальд как раз хотел попросить Фейну, чтобы еще разок прокрутила перекличку, но тут у пульта бесшумно возник хмурый Ваминор и очень настойчиво предложил прогуляться. Препираться с коммандером при исполнении как-то не принято; Арибальд и не стал. Послушно выбрался из-за мнемографа, обронил помощнице: «Жди здесь, я скоро!» и вышел вслед за Ваминором из лаборатории.
Коммандер и впрямь решил прогуляться – они вышли из больничного корпуса и направились к главной аллее парка. Позади, в почтительном отдалении, шествовали два давешних долдона-стража. А еще Арибальд заметил, что у ворот клиники топчутся несколько троллей, а вдоль забора выставлена цепочка орков с ятаганами наголо и короткостволами при поясах.
«Спохватились, – подумал Арибальд на удивление спокойно. – Почему-то у нас все меры предосторожности принимаются уже после того, как неприятность случилась. Глупость какая…»
– Ари, – тихо сообщил Ваминор. – Побег из этой клиники не единичный. Еще из нескольких клиник нынешней ночью тоже сбежали пациенты. Из Ковентри сразу трое, но в основном, как и тут, по одному.
– Сколько всего? – поинтересовался Арибальд. Ему и впрямь стало интересно, хотя еще минуту назад он искренне желал, чтобы разговор с коммандером поскорее закончился и можно было вернуться к тому подобию работы, которое возможно в клинике, где полным-полно стражников.
– Всего двадцать один человек, – сказал Ваминор и протянул Арибальду лист экспресс-распечатки. – Взгляни-ка. Были ли среди этих пациентов особо перспективные, вроде твоего Айвена?
– Рядового Айвена, – поправил Арибальд машинально.
Он ни секунды не сомневался, чьи имена увидит в списке.
– Что-что?
– Мой пациент не просто Айвен, а рядовой Айвен, – пояснил Арибальд. – Если не знаешь, это низшее воинское звание у людей. На, держи свой документ. Тут три сержанта и восемнадцать рядовых.
Ваминор, не выказывая удивления, принял распечатку. Он даже не повернулся в сторону Арибальда и не остановился, продолжал шагать по усыпанной гравием парковой дорожке. Он просто перегнул лист со списком пополам и еще раз пополам, упрятал во внутренний карман мундира и сдержанно велел:
– Рассказывай.
«С чего начать-то? – подумал Арибальд растерянно. – У меня ведь даже не догадки. У меня всего-навсего изученный несколько минут назад фрагмент мнемограммы и цифра «двадцать один». Стражники за подобную информацию в лучшем случае обдадут ледяным презрением».
– Понимаешь, Ва, я… Да и остальные мнемологи тоже, так что правильнее сказать – мы. Так вот, мы интересуемся в первую очередь теми пациентами из людей, чьи нарковидения наиболее красочны и вместе с тем наиболее связны. Несколько дней назад среди записей Айвена проскочил очень странный фрагмент. Айвен вообще-то почти чистый визуал, поэтому его фантазии обязательно сопровождаются весьма выразительным видеорядом. Эдакое кино, порой даже сюжетное. А тут картинки как таковой не было, только размытые пятна, зато очень четкий звук. Походило это на перекличку. Некто называл звание и имя, требовал пароль. Ему отвечали и докладывали о готовности. Так вот, имена в этом фрагменте повторяют те, что записаны в твоем перечне сбежавших из клиник. Двадцать один пациент, все люди. Айвен – один из них.
Коммандер Ваминор выслушал это с омертвевшим лицом. Некоторое время он молчал. Хруст гравия под подошвами ботинок казался Арибальду оглушительным.
– А что ты скажешь о пациенте Хлайде? Палата, если не ошибаюсь, двенадцатая.
Хлайда Арибальд помнил, но вот за ним не мог припомнить ничего особенно интересного, о чем не замедлил сообщить Ваминору:
– Совершенно заурядный тип. Видения обрывочны и никакого логического ряда не несут. Ни одну из его мнемограмм за период исследований не удалось хоть как-то обосновать, ни событийно, ни мотивационно.
Ваминор помолчал еще немного, а потом неожиданно спросил:
– Скажи, Ари, а этот Хлайд тебе не стучал, а? На персонал, на других пациентов?
– В смысле? Не был ли он осведомителем?
– Ну, да!
Арибальд несколько опешил:
– Полноте, Ва, на кого он может настучать? На санитара, который недостаточно рьяно отдраил очко в коридорном сортире? Так это надо стучать не мне, а старшей медсестре. Я ведь не сотрудник клиники, я просто провожу тут исследования.
Коммандер тихо вздохнул.
– А почему ты спросил, Ва? – Арибальда разобрало любопытство. – Надеюсь, эта информация не закрыта от гражданских?
– От тебя – нет, – сухо ответил Ваминор. – Потому что ты свидетель. Пока – свидетель.
Арибальд не выдержал и остановился, после чего вынужден был остановиться и Ваминор. Остановиться и обернуться.
Тон Ваминора вдруг стал донельзя официален, отчего в нем прорезалась смутная и пока неявная угроза.
– Скажите, мэтр Арибальд, известно ли вам, что мнемографическая аппаратура, используемая вами в исследованиях, одновременно является мощным коммуникационным средством для ваших пациентов? Что на сеансах мнемозаписей пациенты могут отправлять сообщения другим пациентам и получать сообщения от них?
– То есть как это? – у Арибальда на миг потемнело в глазах. – В каком смысле сообщения?
– В прямом, – буркнул Ваминор. – В стенах клиник зрел натуральный бунт, и твои мнемографы стали для заговорщиков замечательным телефоном, телеграфом и видеосвязью. То, что ты считал видениями, Ари, на самом деле являлось посланиями от одного пациента остальным. Обычно даже незакодированными. Все это настолько лежит на поверхности, что я докопался до истинного положения вещей за какие-то три часа. Поэтому мне очень трудно поверить, что ты, Ари, об этом свойстве мнеморегистрирующей аппаратуры не знал. Ты, мэтр! И не знал?
– Ва, – жалобно пробормотал Арибальд. – Я действительно ни о чем подобном не подозревал!
Затем мэтр все же засомневался, как и подобает истинному ученому:
– Погоди, Ва! А откуда у тебя эта информация? С чего ты взял, будто мои мнемографы для людей являются видеотелефонами?
– Хлайд сообщил, – неохотно признался Ваминор. – Вообще, мне не следовало бы говорить это тебе, но… Хлайд стукнул, а затем еще несколько пациентов подтвердило. Мои ребята их допросили. С пристрастием. Поверь, этим пациентам крайне невыгодно было лгать. Так что я уверен: они сказали правду.
Коммандер помолчал немного, потом похлопал Арибальда по плечу:
– Такие дела, Ари. Я-то тебе верю, но если я не приму некоторых мер, хотя бы внешне, венценосные меня не поймут. Так что… впредь ставь меня в известность о том, куда собираешься направиться. Это касается и твоей помощницы тоже.
Арибальд угрюмо кивнул. Еще раз ободряюще похлопав его по плечу, Ваминор пошел назад, к зданию клиники. Ничего не оставалось делать, как последовать за ним.
С минуту Арибальд шагал молча, обдумывая услышанное. Затем появился первый серьезный вопрос.
– Ва, погоди!
Коммандер замер и обернулся; Арибальд тотчас догнал его.
– Ва, но ведь если дело обстоит так, как ты сказал, всю необходимую информацию о бунте, который якобы готовился, ты можешь выбить из Хлайда и остальных пациентов. Средство общения пациентов становится их бичом, ибо их переговоры слышат все, кого пишут на мнемографы.
– Так, да не так, – возразил коммандер. – В том-то и дело, что трафик сообщений по этой виртуальной мнемосети обладает избирательностью. Отсылающий сообщение сам решает, кому его адресовать. Кто услышит это сообщение, а кто не услышит. Более того, даже если в конкретный момент времени к мнемографу подключен лишь один из заговорщиков, он может оставить послание остальным и оно будет терпеливо ждать, а когда твои коллеги примутся регистрировать и их «бред», подключив тем самым к сети, оно дойдет до получателей. Единственный, кто в состоянии перехватить депешу с грифом «для своих» – это ты и твои коллеги у мнемографа. Но беда в том, что для вас их депеши – всего лишь наркотический бред пациентов, иллюзии одурманенных людишек.
– Погоди, погоди, – усомнился Арибальд. – Ты вообще представляешь себе базовые принципы мнемографии? Хотя бы в общих чертах?
– В общих – представляю. Но я также осознаю и тот простой факт, что для использования в клиниках спасения наши привычные мнемографы пришлось адаптировать под запись биотоков человеческого мозга. Я не биолог, но способен понять, что наш мозг функционирует несколько иначе, чем мозг млекопитающих.
– Ну и что? – искренне удивился Арибальд. – Базовые принципы записи все равно сходны. Адаптация там была минимальная, насколько я знаю.
– А кто ею занимался, знаешь?
– Да какая разница!
Ваминор грустно усмехнулся:
– Какая, говоришь, разница?
Он задумчиво поковырял носком сапога гравий на дорожке.
– Я тебе и так наговорил больше, чем следовало. Но скажу еще.
Коммандер Ваминор поднял на мэтра Арибальда льдисто-голубой взгляд потомственного стража.
– Твои мнемографы адаптировал Тьовиндейл, причем он пользовался готовыми наработками людей. Поднял темы двух исследовательских центров. Института биофизики мозга в Сан-Спрингсе и лаборатории радиофизики в Дубне.
Ваминор мог не продолжать. Рядовой Айвен, он же Иван Черышев, в последнее время строивший из себя портного-наркомана, до возвращения на Землю эльфов работал именно в Дубне. В этой самой лаборатории радиофизики.
Что же до Тьовиндейла, то у этого любимчика венценосных особ с давних пор сложилась репутация выскочки и великого охотника загрести жар чужими руками.
– Чем дальше, тем веселее, – пробормотал Арибальд. – Ты удивил меня, дружище, несказанно удивил. Мне понадобится минимум час, дабы переварить все это.
– Переваривай, – пожал плечами коммандер. – Времени у тебя полно, потому что перед нашей прогулкой я разослал директиву о запрете на использование мнемографов во всех без исключения клиниках. Хватит, отключаем им связь.

* * *

Говоря начистоту, часа Арибальду не хватило. Ситуация сложилась удивительно нелогичная и абсурдная. Не лезла информация ни в какой портал и все попытки отыскать в произошедшем рациональное зерно, увы, оказались безуспешными. Арибальд прикидывал и так и эдак, и никак не мог понять – зачем Айвен со товарищи устроили этот глупый массовый побег и чего намеревались добиться? Эльфы, наоборот, изо всех сил пытались помочь последним думающим людям, вытащить из наркозависимости, а потом уж сформировать из них элиту, с которой начнется возрождение оступившейся расы.
«Наркозависимость, – подумал Арибальд, вспомнив о нетронутых ампулах в тумбочке Айвена. – А была ли она вообще, а? Затребую-ка я медкарту. Мнемография мнемографией, а диагностические медаппараты не обманешь. Биохимия хоть и прихотливая наука, но все же наука, причем достаточно точная. Пока еще точная…»
Арибальд вызвал дежурную медсестру, велел принести медкарты Айвена, Хлайда (в прошлой жизни – Вадима Холодова) и еще двух пациентов, дремучих и безнадежных наркоманов, – текущие анализы беглеца имело смысл сравнить еще с чьими-нибудь показаниями. Если Ваминор прав и в клиниках зрел заговор, расхождения неизбежно найдутся.
Перепуганная утренними событиями медсестра принесла тонкую стопочку распечаток; Арибальд попросил ее найти Фейну и прислать ее, а сам с головой погрузился в изучение медкарт. Он так увлекся, что начисто забыл о помощнице и ничуть не насторожился, когда она не пришла ни через час, ни через два.
Через два с половиной снова явилась медсестра, с выражением не то вины, не то совсем уж запредельного испуга на лице.
– Мэтр Арибальд, – обратилась она с порога, нервно теребя поясок белоснежного халата. – Я искала госпожу Фейнамиэль повсюду, но ее нигде нет, а трубка ее не отвечает. Простите, я не могу ее найти, вероятно, она покинула клинику, но куда направилась – не знаю.
Арибальд отвлекся от изучения медпоказаний.
– Покинула? – переспросил он, вспоминая, не давал ли помощнице каких-нибудь поручений, требующих отлучки. Ничего не вспоминалось. – Странно… Ладно, ступайте.
Из анализов однозначно следовало, что Айвен действительно водил медиков за нос. Наркоманом он если когда-либо и был, то очень давно. Йэнналэ, и что, из медперсонала клиники никто этого не заметил? Действительно, попахивает заговором! Или вопиющей халатностью, что ничуть не лучше.
Об этом факте явно следовало поскорее сообщить коммандеру. Так, на всякий случай. Но Арибальд не успел. Дверь отворилась и в ординаторскую ввалились два стража, деликатно отодвинув и без того растерянную медсестру в сторону. Краем глаза Арибальд заметил в коридоре сумрачного орка с короткостволом.
– Мэтр Арибальд! – свистящим полушепотом известил один из стражей. – Нам приказано взять вас под охрану и немедленно препроводить в штаб! Извольте следовать за нами!
Арибальд сперва решил, что речь идет о больничной лаборатории, где обосновался коммандер Ваминор, но оказалось, что подразумевается какой-то другой штаб, ибо повели мэтра сначала в вестибюль, а потом наружу, к внешним воротам. Орков в сопровождении, к слову, было аж четверо. И все были вооружены.
– Что случилось-то? – встревожился Арибальд.
Когда тебя берут под стражу и куда-то ведут, поневоле заподозришь худое.
– Теракт во дворце. Несколько венценосных взято в заложники. Кстати, ваша помощница тоже в заложниках. Извините, мэтр, больше никаких подробностей.
«Теракт? – опешил Арибальд. – Йэнналэ, какой еще теракт? Ну и денек выдался! Орки, что ли взбунтовались? У троллей на организованные действия масла в головах явно не хватит, значит, орки…»
А секундой позже до мэтра дошло.
«Или это люди? Сбежавшие пациенты?»
Арибальд давно осознал печальный факт: из всех возможных негативных вариантов в реальность воплощается худший. По крайней мере, в этой жизни.
– Это… наши пациенты? – осмелился спросить Арибальд.
– Ну, а кто же еще? – буркнул страж и отворил дверцу служебного экипажа. На дверце красовался растопыривший крылья  геральдический дракон. – Садитесь, мэтр! И побыстрее, прошу вас!
Арибальд послушно уселся в экипаж.
«Можно подумать, пара секунд что-либо изменят, – подумал он с неудовольствием. – Нет, конечно, бывают ситуации, когда и полсекунды могут все решить. Но сейчас явно не тот случай».
Как всегда в подобные критические моменты в голову лезла разнообразная чепуха. Арибальд объяснял это тем, что разуму нужно некоторое время на усвоение внезапных новостей. А вот когда осознаешь произошедшее в полной мере и воспримешь как данность – пойдет конструктив. Пока же Арибальд способен был только на отрывочные мысли вроде: «Теракт… Заложники… Глупость какая, быть этого не может!»
От мыслей мэтра отвлек стражник на соседнем сидении – он протянул трубку со словами:
– Это вас!
Арибальд принял.
– Слушаю!
– Ари? – говорил Ваминор. – Йэнналэ, ну и наломали вы дров, господа исследователи!
По голосу коммандера Арибальд понял, что тот некоторое время назад пребывал в бешенстве, но уже взял себя в руки и принялся разруливать ситуацию.
– Террористы требуют выдать тебя, тогда они отпустят кого-нибудь из венценосных. Предупреждаю: я выдам не задумываясь. Так что морально готовься.
Арибальд решил, что пора тоже брать себя в руки и овладевать ситуацией:
– Ва, ты не мог бы по дружбе ввести меня в курс дела? Твои мальчики подробности сообщать отказались.
– Будут тебе подробности, будут, – заверил Ваминор. – Прямо сейчас, как приедете. Те мальчики, которые рядом с тобой, не особо чего и знают, так что не взыщи.
– Хорошо, – сухо ответил Арибальд и вернул умолкшую трубку стражу.
«Театр абсурда», – подумал он; как ни странно – спокойно подумал.
Мозг ученого-аналитика втягивался в привычную работу: накопить достаточно фактов, разобраться, отыскать приемлемые пути выхода из критической ситуации. Старый, как мир, алгоритм.
В любом случае, венценосные не должны пострадать. Эльф всегда остается эльфом, благополучие видовой элиты для него превыше всего, даже превыше собственной жизни.
Но люди, люди-то каковы… Пац-циентики…
У головного портала в корабль-дворец было не протолкнуться: коммандеры спохватились и нагнали целое войско орков. Чуть в стороне, образовав правильный квадрат, сидели на корточках тролли. Не меньше сотни. Даже сидя они выглядели громадинами – неудивительно, что многие люди боятся их до судорог. За массивными лапами левых посадочных опор виднелось даже несколько драконов, за которыми приглядывали одетые во все алое девчонки с биофака.
Экипаж взрезал оцепление и затормозил у центрального шлюза.
– Сюда, – принялся распоряжаться смутно знакомый страж с повязкой на глазу – кажется, Арибальд пару раз видел его в окружении Ваминора. – Они проникли в малую опочивальню второго уровня, а потом заблокировали шлюзы по всем рест-секторе.
– Знаем, – процедил один из стражей, приехавших вместе с Арибальдом – тот самый, который передавал мэтру трубку.
Получалось, что не так уж плохо провожатые осведомлены. Неужели Ваминор лгал? Но зачем?
Внизу тоже кишмя кишели вооруженные орки, однако уже за главным шлюзом второго уровня их не стало. Только эльфы со скорострелами, и только в болотных комбинезонах спецназа.
Перед шлюзом в рест-сектор был развернут мобильный штаб. Серый лицом Ваминор что-то зло цедил в интерком, придерживая пальцем гарнитуру у уха.
Арибальд дождался, когда он договорит. Выслушав ответ и с тихим «йэнналэ!» шваркнув гарнитуру о раскладной столик, Ваминор наконец обернулся и увидел мэтра Арибальда.
– Я тут, – зачем-то сообщил Арибальд, словно это было не очевидно.
– Очень хорошо, – буркнул Ваминор. – Сейчас ты войдешь туда, а принц Хельос и его сестры выйдут. Делай что хочешь, Ари, но ты должен уболтать людей сложить оружие и сдаться. Мне чихать, как ты это сделаешь. Если не сделаешь, ни один из твоих потомков на свет не появится, уж это я обещаю. Даже если люди оставят тебя в живых.
– Погоди! – взмолился Арибальд. – Чего они хотят? Я же ничего не знаю!
– У них и спросишь, – зло сказал Ваминор. – Желательно также узнать, ПОЧЕМУ они этого хотят. Все, хватит болтать, держи ларингофон и марш к шлюзу!
Ближний страж, судя по всему – из технарей, прилепил к коже Арибальда маленькую присоску, точно над трахеями. Коже сразу стало тепло.
– Оружия у тебя, надеюсь, нет? – спохватился коммандер перед самым шлюзом. – Нет? Ну и славно. А то они детектор активировали. Образованные, разрази их драконье пламя! Наслушались лекций через твои долбаные мнемографы!
Помощник Ваминора что-то бормотал в гарнитуру, которую просто держал у губ длинными тонкими пальцами. У Арибальда все плыло перед глазами, а в голове гулко бухали молоты. И еще было тепло, очень тепло коже над трахеями.
Створки шлюза медленно разошлись.
Арибальд сразу увидел принца Хельоса с посеревшим от испуга лицом. А вот его безмозглые сестры-близнецы совершенно не выглядели испуганными. Наверное, происходящее представлялось им новой забавной игрой. Принц и его сестры стояли шагах в двадцати от шлюза.
Людей, как ни странно, нигде не было видно – холл перед опочивальнями казался пустым.
– Доктор Арибальд, ступайте вперед! – скомандовал кто-то.
Арибальд зачем-то приподнял согнутые в локтях руки – так, чтобы стали видны пустые ладони, – и медленно двинулся навстречу венценосным. Когда он миновал внутренние створки рест-сектора, откуда-то из глубины холла послышался сдавленный человеческий голос:
– Заложники могут идти!
Принц тотчас схватил сестер за руки и чуть ли не силком поволок наружу, прочь из сектора. Хельос пронесся мимо мэтра, даже не взглянув на него, а вот сестры зачем-то обернулись, глядя со смесью жалости и недоумения.
Арибальд вскользь подумал, что это ему должно быть жалко глупых венценосных принцесс. А затем шлюз закрылся. Еще спустя пару секунд отчетливо лязгнула внутренняя блокировка. Арибальд теперь пребывал в полной власти вчерашних пациентов, ныне – террористов.
Двое людей появились внезапно и почти бесшумно – выскочили из-за предметов обстановки холла. Один – из-за спинки массивного кресла, один – из-за шкафа у левой переборки. Секундой позже со шкафа на пол соскользнул еще один, в котором Арибальд сразу опознал Айвена.
Рядового Айвена.
– Ага, – с воодушевлением констатировал ближний к Арибальду человек – плечистый громила, на добрых полторы головы выше мэтра, с короткостволом в правой руке. – Вот и наш доктор Пилюлькин!
Он состроил дурашливую рожу и помахал свободной рукой:
– Превед, кросавчег!
Арибальд озадаченно уставился на него снизу вверх. Короткоствол в огромной лапище выглядел игрушечным; отчего-то возникало опасение, что громила его ненароком погнет или вовсе сломает.
– Добрый день, доктор, – почти дружелюбно поздоровался Айвен, приблизившись. – Знакомьтесь, это сержант Соучек, а это рядовой Финни. Меня вы должны помнить.
– Во-первых, уже вечер, – мягко уточнил Арибальд. – А во-вторых, я не врач. Я мнемолог, ученый-мнемолог.
– Да и ладно, – не стал упорствовать Айвен. – Следуйте за нами, господин ученый. И, попрошу учесть, мои коллеги страшно не любят резких движений и неуместных вопросов. Им не так повезло в жизни, как мне: до вторжения сержант Соучек был шахтером-забойщиком, а малыш Финни – автослесарем. Так что если вы и питаете какие-либо беспочвенные надежды, то договариваться вам придется со мной. Ну и с лейтенантом, конечно.
– Есть еще и лейтенант? – поинтересовался Арибальд.
– Конечно! Вы ведь уже обратили внимание на одну из недавних мнемозаписей, не так ли? Ту, с перекличкой? Как вы думаете, кто перекличку проводил?
Тут Арибальд неожиданно вспомнил, что в подобные моменты бывает полезно перехватить инициативу и ответил вопросом на вопрос:
– А почему вы решили, что я должен обратить внимание на перекличку?
– Потому что вы умный эльф, доктор Арибальд. Так же, как и коммандер Ваминор. Правда, в отличие от коммандера, вам не чужда также и гибкость, поэтому мы вас сюда и вытребовали.
– Будет болтать, Ваня, – пробасил сержант Соучек. – Пусть лейтенант с ним разбирается.
– Хорошо, – вздохнул Айвен. – Умолкаю…
Арибальда вели в одну из опочивален по правую руку от шлюза; мэтр на всякий случай зыркал по сторонам. Никакого беспорядка он не отметил: предметы обстановки пребывали на законных местах, следов борьбы или стрельбы тоже нигде не было видно. Бросалось в глаза только безэльфье – ни венценосных, ни прислуги. По всей видимости, террористы захватили сектор быстро и без сопротивления.
В самом деле, кто тут мог сопротивляться? Принцы? Или венценосные дамы? Даже не смешно.
Но как террористов прошляпила внешняя охрана? Расслабились гвардейцы Ваминора и Лаланда на Земле, ох, расслабились! Пока люди еще осмеливались партизанить, вроде, держали уши востро, а носы по ветру. А как сопротивление было сломлено, через какое-то время и размякли… Где это видано – вооруженные без боя люди прорываются в опочивальни венценосных и берут всех в заложники!
Неимоверно! Просто неимоверно!
Арибальда, похоже, вели в библиотеку при опочивальне принца Хельоса. Точно, направо – биллиардная и курительная, налево – библиотека.
Дверь полированного красного дерева бесшумно скользнула в стену-переборку.
– Пан лейтенант! – с порога браво доложил сержант Соучек. – Обмен троих заложников на доктора прошел успешно!
– Вводи…
Громила Финни без церемоний втолкнул Арибальда в библиотеку, хотя с точки зрения самого Финни касание было мягким и деликатным.
За рабочим столом принца Хельоса сидел востроносенький человечек с обширными залысинами над выпуклым лбом. Близко посаженные глаза то и дело щурились, словно их обладатель страдал близорукостью. Перед человечком, как раз между его рук, на зеленом сукне стола лежал до боли знакомый мэтру Арибальду предмет.
Портативный мнемограф «Алголь».

* * *

Тихо пропел запирающийся замок, и Арибальда от людей отгородило хоть что-то.
Вообще-то коммандер Ваминор как-то обмолвился, что для специалиста корабельные внутрисекторные двери-шлюзы особой проблемы не представляют – открываются на раз. Но Арибальда трудно было назвать специалистом в данном вопросе. К тому же у него после подключения к мнемографу ужасно болела голова.
Йэнналэ, чего добиваются эти сумасшедшие? Думать надо, думать, а голова болит просто нестерпимо…
– Вам плохо, Ари? – спросили из глубины опочивальни.
Арибальд рывком повернулся, усугубив боль. Поморщился. Голос он узнал с полусекундным запозданием.
– Фейна? – окликнул мэтр помощницу. – Ты здесь?
– Здесь, Ари. Часов пять уже. А может быть, и больше – у меня отобрали трубку, а отдельного хронометра я обычно не ношу.
«Йэнналэ! – огорчился Арибальд. – Я ведь совершенно забыл о ней!»
О том, что Фейнамиэль тоже захвачена террористами, мэтр действительно в последний раз вспоминал еще до входа в рест-сектор. В штабе Ваминора. А потом… потом стало как-то не до того. Но разве это оправдание?
– Тебя тоже… подключали? – спросил Арибальд, старательно массируя виски и лоб.
– К мнемографу? Да, подключали. Но совсем ненадолго, хотя я, кажется, успела потерять сознание.
«Чего-то они от этого простенького приборчика ждут, – подумал Арибальд. – Определенно – ждут. Но чего? Думай, мэтр, думай!»
– У меня есть лайт-райд, – Фейнамиэль отошла к комоду у внешней гнутой стены, на котором валялась ее раскрытая сумочка. Сумочка была раскрыта, и из нее вывалилось несколько предметов, в том числе цветастый пузырек с таблетками. – Мне помогло! Только воды нет.
– Ничего, – Арибальд, все еще морщась, принял таблетку и привычно сглотнул.
– Дай еще одну. Нет, лучше две. Давай, давай, я свою дозу знаю.
Фейна вытряхнула в подставленную ладонь еще две приплюснутых зеленоватых гранулы, каковые Арибальд не замедлил проглотить.
Спустя несколько минут буря в голове и впрямь несколько поутихла. Во всяком случае, очередная мысль перестала даваться с трудом и прекратился болезненный скрежет в мозгах.
Однако вместо того, чтобы попытаться проанализировать поведение террористов, Арибальд почему-то вспомнил недавние слова коммандера. О том, что ему, мэтру Арибальду, необходимо убедить лейтенанта и его подчиненных освободить заложников, сложить оружие и сдаться.
И как прикажете это делать? С Арибальдом попросту на стали говорить, сразу сунулись с мнемографом. А потом, еще одуревшего от записи, втолкнули сюда и заперли двери. Убедишь тут кого-нибудь, как же…
– Фейна! – обратился мэтр к помощнице. – Как ты здесь оказалась? И что вообще происходит? Мне ничего толком не объяснили, привезли сюда, велели утихомирить террористов на том только основании, что мы наблюдали за одним из них. Я вообще ничего не понимаю! Еще бы Вьорна с его садовниками против террористов бросили!
Арибальд без сил повалился в шикарное кресло. Мебель в опочивальне венценосных была не чета обычной. В этом кресле хотелось жить и когда-нибудь в туманном будущем умереть. Не хотелось его только покидать.
Фейна устроилась рядом на пуфике с резной спинкой.
– Вас интересует, как я сюда попала? – жалобно спросила она.
Арибальд замялся:
– Ну… в общем… да. Где мы в последний раз виделись? В лаборатории? Или в ординаторской?
– В лаборатории. Мы как раз прокрутили фрагмент с перекличкой, и вас увел коммандер Ваминор. Вы велели ждать. Я ждала. Пока не заглянул один из санитаров и не сказал, чтобы я шла вниз, к лаборантам. Там меня и схватили.
– Кто? – выдохнул Арибальд.
– Не знаю. Они были в масках. Я даже не поняла, эльфы это были или люди – они сбили запах какой-то феромонной присадкой. А мне платок, пропитанный какой-то другой дрянью, к лицу прижали и все… Очнулась только здесь. Точнее, не здесь, не в опочивальне, а в холле рест-сектора. Потом был мнемограф, и я опять потеряла сознание; вторично очнулась уже тут. Вон на том диванчике. Часов пять назад… да, вряд ли больше пяти. Ари, знаете, что самое странное?
– Что?
– Я не боюсь. Я просто не успела как следует испугаться. Даже за эти пять часов. Мне кажется, что это все происходит не на самом деле, а в чьем-то сне, в чьем-то чужом сне, не в моем.
– Как это в чужом? – не понял Арибальд.
– Не могу объяснить. Такое ощущение, что я все еще подключена к мнемографу, но он не записывает мои грезы, а транслирует мне в мозг чужие.
Арибальд попытался осознать услышанное. Ему сразу стало казаться, что он тоже чувствует на висках прилепленные мнемодатчики, а изображение опочивальни перед глазами плывет и подергивается, как это часто бывает при просмотре лабораторных записей.
«Йэнналэ! – рассердился Арибальд. – Так и рехнуться недолго!»
Он с силой ущипнул себя за щеку, готовый зашипеть от боли.
Боли не было.
Арибальд вскочил и даже успел кратко удивиться перед тем, как сознание оставило его.

* * *

Через несколько секунд Арибальд понял, что он наоборот – пришел в сознание, а вовсе не провалился в беспамятство. Отчетливо и остро болела щека, которую он сам недавно ущипнул, противно отдавалось в висках, и даже слабый вкус таблеток лайт-райда еще не успел окончательно растаять во рту.
Арибальд попытался шевельнуться, но тщетно: что-то мешало. Над лицом нависал белоснежный потолок с парой люминесцентных ламп и еще – остро пахло больницей от накрахмаленных простыней. Повернув голову (единственное доступное движение) Арибальд уперся взглядом в совершенно голую темно-серую стену метрах в двух от койки.
Стекло. Односторонней прозрачности.
«Я в палате, – ошеломленно подумал Арибальд. – В больничной палате! Словно один из людей-пациентов! Навэ йэнналэ, что происходит? Я схожу с ума?»
– Он очнулся, мэтр Айвен, – отчетливо сказал кто-то за… нет, не за спиной, скорее за затылком. Арибальд поспешил перебросить голову справа налево, отчего в висках на миг ожили ненавистные молоточки.
У койки кто-то стоял. И дальше, у дверей, – тоже. Изогнув шею насколько это было возможно для пристегнутого к койке эльфа, Арибальд попытался рассмотреть, кто это.
Ближе всех стояла дежурная медсестра, почти вплотную – из-за этого она казалась великаншей. А у приоткрытой двери, сложив руки на груди и привалившись к косяку, довольно улыбался Иван Черышев, он же – вчерашний пациент мэтра Арибальда, он же – рядовой Айвен. Рядом переминался с ноги на ногу дюжий санитар с незнакомым и потому навевающим жуть аппаратом или инструментом в руке. Начищенный хром всегда действует на пациента угнетающе; у Арибальда внутри все невольно сжалось.
– Очнулся? – зачем-то переспросил Айвен. – Прекрасно! Полагаю, мы его все-таки спасем! Приступай, Владек!
Санитар выставил хромированный аппарат перед собой и с готовностью шагнул к койке, а медсестра наоборот – сместилась куда-то за пределы поля зрения. Арибальда прошиб невольный озноб. Ему стало страшно, как никогда еще в жизни не бывало. Но в мире есть какая-то высшая справедливость: Арибальд провалился в липкое беспамятство раньше, чем санитар занес свой жуткий инструмент над его лицом.

* * *

– Ари! Очнитесь, Ари! Ну очнитесь же!
Хлопок чьей-то ладони по щеке. Кажется, уже не первый.
– Ари, что с вами?
Арибальд открыл глаза и увидел нечеткое женское лицо, близко-близко. Сначала ему показалось, что это медсестра и тело рефлекторно попыталось отшатнуться. Тщетно – Арибальд лежал на полу, а женщина склонялась над ним.
Впрочем, это была никакая не медсестра из клиники, а помощница Фейнамиэль. К счастью.
– Ари! Ну, наконец-то!
– Фейна… – сказал Арибальд и поразился слабости собственного голоса. – Что такое, Фейна? Что случилось?
– Вы потеряли сознание. Не знаю отчего. Хорошо хоть, тут повсюду ковры, не расшиблись. Я не смогла перенести вас на диван, сил не хватило.
«Так! – Арибальд внезапно разозлился. – Это уже никуда не годится! Хлопаюсь в обморок, будто девица на выданье! Ну-ка, взять себя в руки! Для начала, к примеру, встать! И самостоятельно, не хватало еще, чтобы практикантки мне помогали!»
Встать получилось, с первого же раза, хотя в глазах внезапно потемнело и Арибальд испугался, что сознание снова оставит его. Но нет, через несколько секунд нездоровая пелена спала и взор прояснился. Арибальд шагнул к креслу и на всякий случай сел.
Что-то с ним творилось неладное. Обмороки какие-то, галлюцинации…
– Сколько я валялся? – виновато спросил он.
– Минут двадцать. Кажется, вам что-то снилось, Ари. У вас все время дрожали веки, и вы то и дело стонали. Иногда, вроде бы, даже пытались вскрикнуть.
– Ерунда какая-то, – пробормотал Арибальд.
Он действительно чувствовал некоторую слабость, но не настолько сильную, чтобы падать в обморок. И было очень неловко перед Фейной из-за этой слабости.
«Не райд же на меня так подействовал, в самом деле?» – подумал Арибальд мрачно.
В следующий миг он обратил внимание на то, что снаружи уже довольно давно (да, собственно, с момента выхода из беспамятства) доносится непонятный шум. То ли тролли ревут в сотню глоток, то ли обезумевший дракон мечется у дворца. Поскольку дворец одновременно являлся космическим кораблем, звукоизоляция тут была превосходная, но в посадочном режиме все же не абсолютная. И тем не менее – если шум доносится сюда, в опочивальни венценосных, можно представить что творится снаружи!
Арибальд указал пальцем в сторону окна:
– Это… давно?
– Вы о криках? – уточнила Фейнамиэль.
– Да.
– По-моему, они начались одновременно с тем, как вы потеряли сознание. Простите, я испугалась за вас и не сразу обратила на них внимание.
– Но что там происходит?
– Не знаю, Ари! Мне было не до того!
– Надо поглядеть в окно!
Арибальд решительно встал на ноги, на всякий случай приготовившись упасть обратно в кресло, если в глазах опять потемнеет. Но нет, внезапная слабость так же внезапно оставляла его – на этот раз только тупая боль слегка толкнулась в виски.
«Йэнналэ, это уже становится привычным!» – с неудовольствием подумал Арибальд о боли.
Но до окна он дошел быстрым и уверенным шагом.
К сожалению, лучший вид из этого окна открывался на лоджии и галереи соседнего крыла (в режиме полета – инжекторы и ускорители маневровых двигателей). Только с самого краю, если приблизить лицо вплотную к прозрачному пластику, можно было рассмотреть небольшой клочок земли перед одной из опор корабля. В данный момент там было пусто, если не считать валяющегося без движений орка.
Пять минут, проведенные у окна, ровным счетом ничего не прояснили – в узкой просматриваемой щели так никто и не появился. Зато послышался новый шум – на этот раз из смежного помещения. А затем отчетливо вздохнул отпираемый дверной замок. Створки разошлись несколькими мгновениями позже.
Арибальд ожидал увидеть кого-либо из террористов, однако к его величайшему удивлению пожаловали эльфы-стражи. На мэтра с помощницей они почти не обратили внимания, кинулись дальше, вглубь опочивален. А следом вошел коммандер Ваминор. Лицо его было совершенно серым – видимо, от гнева.
Он молча прошествовал через зал и устроился в кресле, где недавно сидел Арибальд.
– Ва! – обрадовался Арибальд. – Что, вы наконец-то скрутили террористов?
В положительном ответе мэтр не сомневался ни секунды.
Однако Ваминору пришлось его удивить:
– Увы, Ари! – хрипло ответил коммандер. – Скорее все обстоит наоборот: они скрутили нас.
Лицо Ваминора было застывшим, словно театральная маска. Он поднял на Арибальда тяжкий взгляд, в котором преобладали усталость и безнадега.
– Ты тоже недавно валялся в обмороке? – справился он зачем-то.
Арибальд замялся:
– Ну… Было дело… Что-то мне с утра нехорошо.
– Не оправдывайся, – фыркнул Ваминор. – Не ты один. Это все они.
– Люди? – догадался мэтр.
– Да. Люди. Они перехватили управление орками, троллями и даже драконами. Половина моих эльфов перебита. Дворец блокирован, и не только наш. Хорошо, хоть почти все венценосные уцелели, хотя я, право, не понимаю, зачем люди позволили им уцелеть. Это крах, Ари, полный крах! Земля вновь принадлежит людям.
Словно в подтверждение на галерею напротив окна откуда-то сверху рухнуло тело наездницы с биофака. Алого было очень много и причиной тому была отнюдь не одежда.
У девушки отсутствовали правая рука полностью и правая нога до колена.
– Перехватили? – жалобно вопросил Арибальд. – Управление?
– Да, Ари. Перехватили. И виноваты в том твои любимые мнемографы и тот осел, который разрабатывал программы подавления интеллекта у низших рас. Ну и, конечно, твой рядовой Айвен, бездна его пожри! А началось все с сущей невинности: с того, что во время сеанса мнемозаписи этот твой Айвен вдруг связался с таким же пациентом из Ковентри. И все! Представляешь, все! Нас теперь вышвыривают с Земли!
– С Земли? – беспомощно переспросил Арибальд.
Ваминор вяло махнул рукой:
– Нам предъявили ультиматум. Либо мы улетаем, одномоментно, все и навсегда. Либо… нас уничтожат. Мы – это исключительно эльфы. Орки, тролли и драконы остаются.
– С людьми?
– Разумеется, с людьми! Люди же их освободили! Спасли от нашего тысячелетнего гнета! – в голосе Ваминора звучал нескрываемый сарказм, но преобладала все-таки горечь.
«О, небо! – растерянно подумал Арибальд. – Сделай так, чтобы все это оказалось таким же обморочным бредом, как недавнее пробуждение в палате клиники…»
Но нынешний обморок отчего-то не желал проходить.
– Я не знаю, зачем им это нужно, – добавил Ваминор, устало откидываясь в кресле, – но напоследок они хотят поговорить с тобой. Особенно этот твой Айвен. Так что ступай к главному шлюзу.
Коммандер уронил голову на подголовник кресла и закрыл глаза.
Арибальд машинально покосился в сторону окна – труп наездницы никуда не исчез, да и рев троллей снаружи и не подумал затихнуть.
– Ари, – робко попросила Фейнамиэль. – Можно мне пойти с вами?
– Куда?
– К людям.
На некоторое время Арибальд погрузился в странный ступор, пытаясь поверить в происходящее. Потом глубоко вздохнул, сказал: «Пойдем, Фейна!» – и твердым шагом направился к шлюзу рестсектора.
В коридорах дворца было полно трупов. Кое-где они просто лежали внавалку, особенно там, где сходились несколько коридоров. Эльфы и орки. Трупов людей видно не было. Фейна судорожно вцепилась в руку мэтра, и он вполне понимал помощницу. Даже ему, за тысячу с лишним лет повидавшему всякое, становилось не по себе от подобного зрелища. Чего же требовать от девчушки, которая не разменяла еще и вторую сотню лет?
У внешнего портала трупов было еще больше, причем снаружи стали попадаться и погибшие тролли. Остро воняло паленым мясом, пороховой гарью и выжженной землей.
Айвена он заметил сразу.
Бывший пациент стоял шагах в полуста от портала. Увидев Арибальда, Айвен как ни в чем не бывало помахал рукой, словно не было никакого побоища и не лежали вокруг сотни мертвых тел.
Чуть позади Айвена, припав окровавленным брюхом к земле, сидел крупный дракон-самец и неотрывно глядел на вышедших с корабля Арибальда и Фейну. Взгляд его желтых глаз с вертикальными зрачками был пронзителен и вызывал невольную оторопь. Но Арибальд пересилил себя; для этого даже не пришлось превозмогать слабость – она прошла, бесследно и окончательно.
Мэтр уже знал, что скажет, когда приблизится к Айвену вплотную.
Он скажет: «Ты звал меня, человек?»
Арибальду остро хотелось услышать, что же тот ответит.
Расстояние между идущими эльфами и стоящим террористом неумолимо сокращалось.
– Ты звал меня, человек? – спросил Арибальд.
Голос его вряд ли звучал героически, но все же достаточно твердо, чтобы не было стыдно ни перед кем – ни перед Айвеном, ни перед Фейной.
– Звал, – неожиданно весело ответил Айвен. – Хотел задать пару вопросов.
– Что ж… задавай, – вздохнул Арибальд.
– Вы правда хотели спасти нас? Людей?
«Смешной вопрос, – подумал Арибальд. – Смешной и глупый. Какой смысл эльфам врать?»
– Разумеется, правда! Зачем еще мнемологи возились с вами в клиниках?
Ответ выглядел очевидным.
– А по-моему, вы вовсе не спасти нас пытались, а наоборот, подобрать подходящие условия и параметры для подавления человеческого интеллекта. С троллями и орками этот номер прошел, почему бы не поработить еще и людей? Разве бывает мало рабов? А, мэтр?
– Что-то я не улавливаю связи, – сухо отозвался Арибальд. – Вы безвозвратно погрязли в пороках, любезнейший. Большая часть человечества вымерла от болезней и наркотиков. Оставшихся мы пытались спасти. Я, по-крайней мере, пытался.
Айвен усмехнулся:
– Забавный вы индивид, мэтр Арибальд! Чуть ли не единственный идеалист среди эльфов. Во всяком случае, других мне встретить не посчастливилось.
Арибальд неопределенно дернул плечами; Фейнамиэль тотчас поймала его за руку.
– Сколько вам лет, Арибальд? Вы ведь все еще считаете собственный возраст земными годами? – продолжал допытываться Айвен.
– Тысяча триста, – неохотно признался Арибальд. – С небольшим. А это имеет значение?
– Не имеет. Я просто так спросил. Не знаю как у эльфов, а люди годам к сорока обычно расстаются с большинством иллюзий. Странно, что вы, существо по людским меркам запредельно древнее, не стали мудрее наших стариков. Мне тридцать восемь, но я уже убедился: больше всего вреда наносят те, кто пытается тебя спасти. Даже если это желание искреннее. И что спасти никого невозможно, возможно только спастись. Самостоятельно. Вы никогда не размышляли над этим, мэтр?
– По-моему, вы просто играете словами, любезнейший, – сухо ответил Арибальд. – Достаточно оглядеться, чтобы понять: спасением вы называете заурядную бойню.
– Бойня не может быть заурядной… Впрочем, за тысячу прожитых лет взгляд на эту проблему вполне может и измениться. А пока я склонен полагать, что все здесь случившееся – это битва за свободу моей расы. Мы ее добыли, мэтр. Свободу. Все эльфийские корабли покинут Землю часа через два-три. Надеюсь, я никогда больше не увижу ни одного из вас.
Айвен полез в карман, вынул что-то и протянул Арибальду.
– Вот, возьмите, – сказал человек. – Взглянете на досуге.
На ладони Айвена поблескивал кристалл от мнемографа. Видимо, с какой-то записью.
– Возможно, вы все-таки поймете человеческие взгляды на свободу и на спасение. По крайней мере – попытаетесь.
Осторожно, двумя пальцами, словно это был не обыкновеннейший кристалл, а какое-нибудь опасное насекомое, Арибальд взял запись.
– Прощайте, мэтр Арибальд. Хотели вы того или нет, но спасение человеческой расы состоялось, пусть и не так, как оно виделось эльфам. Возвращайтесь на борт, потому что вне кораблей эльфам теперь пребывать небезопасно. Надеюсь, окрестные поселенцы успеют погрузиться до отлета.
Вдали басом заревел тролль, отчего Арибальд и Фейна одновременно вздрогнули. Тролль ревел иначе, чем они привыкли – не тупо и покорно, а яростно и осмысленно. Не позавидуешь тому, кто его разозлил.
– Прощайте, рядовой, – сказал Арибальд, пряча кристалл с записью в нагрудный карман.
В принципе, ему было что сказать человеку. Но многолетний опыт подсказывал: смысла никакая речь не возымеет.
– Пойдем, Фейна, – мэтр легонько сжал ладонь помощницы. – Помнишь, что пел певец из «Лаваэсти»? Вольному – воля, спасенному – боль. Самое смешное, что это оказывается правдой всегда, при любом исходе.
Арибальд не оглянулся даже у шлюза – просто вошел во дворец-корабль, ведя за руку Фейнамиэль.
Она мэтра так ни о чем и не спросила.

© Декабрь 2007 – февраль 2008 
Москва – Николаев 

Перестарки
Рассказ по мотивам 

– Тирьямпампация, – пробормотал Кондратьев.
А. и Б. Стругацкие, Полдень, XXII век

Маврин, конечно же, надулся. Умеет он дуться – лицо сразу делается до невозможности презрительным, уголки рта опускаются, взгляд становится надменным. Сквозь прищур. Выстрел – не взгляд.
Капитан терпеливо вздохнул.
– Ну, хорошо. Что ты предлагаешь?
– Ответить! – Маврин даже удивился. Словно бы говоря: «А что тут еще можно предложить?»
Капитан усмехнулся. Ответить! Можно подумать, у них энергии – пруд пруди. Или он сначала замедлиться предлагает?
Связь с Землей они утратили шесть лет назад. То есть теоретически они могли получить сигнал с Земли, теоретически могли даже отправить ответный… но после этого «Форвард» вряд ли бы сумел завершить очередную пульсацию. Завис бы навеки неизвестно где, в душной щели между нормальным пространством и… пространством ненормальным. Нелинейным. В общем, застрял бы, как монетка за подкладкой.
– Ладно…
Капитан и еще раз переспросил. На всякий случай:
– Тебе точно не померещилось?
Маврин опять надулся, но теперь капитан не обратил на это внимания.
– И за аппаратуру ты ручаешься?
– Ручаюсь. Как за себя.
Капитан фыркнул. Это звучало слишком двузначно: либо Маврин правдив до конца, либо свихнулся на пару со своим хваленым фарспикером.
– Пошли поглядим… Кстати, сигнал дешифруется?
– Не знаю. По-моему, он вообще не шифрован. Кто-то шпарит открытым текстом – в записи, скорее всего. На фар только самое начало прорывается, я прослушал – и сразу сюда.
Капитан уже более-менее отошел от экстренного пробуждения. Он натянул синий комбинезон, морщась, выпил стакан какой-то дрянной микстуры, поднесенный услужливым диагностером, и пошел вслед за Мавриным. В рубку.
Как всегда после пробуждения зверски хотелось есть. По коже бродили стада мурашек с иголочками вместо лапок, и капитан то и дело массировал затекшие мышцы рук и торса. До которых был в состоянии дотянуться. Очень хотелось – не меньше, чем есть, – помассировать и ноги тоже – но не на ходу же? А останавливаться капитану не хотелось вовсе – Маврин опять, наверное, надуется. Нервный он стал какой-то…
«Все мы стали нервные, – подумал капитан. – Все. Черт бы побрал этот Космос! Зачем он такой безграничный? Летим к одной из самых близких звезд, давно летим, двадцать лет уже, и только-только подползаем к середине пути. Или к четверти, если обратный путь тоже считать…»
Маврин что-то говорил, оживленно жестикулируя, оборачивался, заглядывал в глаза капитану, и капитан машинально кивал, поддакивал, шевелил бровями, когда было нужно, но думал совсем не о выходках фар-спикера. Думал он обо всем сразу – и ни о чем конкретно.
«Нервные. Станешь тут нервным – «Форвард» прет сквозь пространство, а на экранах ничего не меняется. Ни-че-го. То есть ничего и не должно меняться, и все это прекрасно знают. Но что-то внутри протестует. Вот, проснешься к очередной смене – и первым делом на обзорники в галерее. Жадно, словно от этого что-нибудь зависит. И наблюдаешь ту же картину, ту же паутинистую сеть звезд, рисунок которой успел заучить еще на поза-позапрошлом дежурстве. Только алая точка на диаграммере смещается дальше от условного знака Солнца. Единственная перемена в рубке…»
– …не может быть и эхом, потому что ближайшее скопление… – вещал Маврин, и капитан согласно кивал. Солидно так кивал, по-капитански, и глаза Маврина теперь становились значительными и даже чуть-чуть торжественными. Маврин любил, когда его хвалили. А впрочем, кто этого не любит?
Двадцать лет. С лишним. Восьмая звездная стартовала и ушла к Сальсапарелле – в долгий, почти нескончаемый путь сквозь световые годы – и, увы! – сквозь годы обычные. На Земле прошло уже больше семидесяти. Три поколения, черт побери! Три поколения успело смениться! А они только полпути к Сальсапарелле одолели.
Может быть, правы те, кто считал звездные экспедиции преждевременными? Кто считал их трагическими шагами в бездну? Самарин, например.
Тогда, двадцать лет назад… хотя нет, не двадцать. Меньше – ведь большую часть времени капитан и остальные из экипажа «Форварда» провели в гиперсне. Но иногда капитану казалось, что он действительно постарел на двадцать лет. И – соответственно – стал смотреть на многие вещи немного иначе. Тогда, перед стартом, он презирал всех, кто высказывался против звездных. Считал их перестраховщиками и где-то трусами. И лицо, наверное, при этом у капитана делалось совсем как у Маврина, когда тот недоволен.
Капитан вздохнул. Маврин осекся на полуслове, вопросительно заглянул капитану в глаза. Нескончаемый коридор вел в головную часть «Форварда» – коридор длиною в полтора километра.
– Может быть, стоило взять велосипеды? – озабоченно справился Маврин. – А?
– Ничего-ничего, – капитан бодро расправил плечи. – Пройтись после сна даже полезно. Сам, что ли, не знаешь?
Маврин смолчал, но взгляд у него теперь сделался подозрительный. Наверное, он воображал, что капитан не умеет читать его взгляды. Хотя Маврин, скорее всего, так же научился читать чужие взгляды…
Восемь человек в огромном корабле. Восьмая звездная. Они изучили друг друга, как узники – соседи по камере, приговоренные к пожизненому заключению.
Полтора километра от жилого блока до рубки. Это еще что – от жилого до реакторного кольца – шесть. Шесть километров. И еще столько же от кольца до дюз, но там коридора, естественно, нет. Там длинные сужающиеся трубы векторных ускорителей и пузатые нашлепки инжекторов на каждой трубе. Людям за реакторным кольцом нечего делать – да и не выживет там человек. Скафандр высшей защиты превратится там в излучение в миллионные доли секунды. Но все же чуть позже, чем человек внутри скафандра. За дюзами оставались обширные области искореженного, изломанного пространства, и никто, даже физики, не могли внятно представить что там, во-первых, творится, и когда, во-вторых, возмущения сгладятся и пространство придет в норму. А уж почему все это происходит… это вообще вопрос отдельный.
Впереди вставала овальная переборка с овальной же створкой шлюза. Маврин подошел к створке первым, откинул панель и бодро настучал код. Створка медленно провалилась внутрь, освобождая проход. Едва она закрылась, как ожила другая створка, напротив.
Кольцевая галерея, опоясывающая рубку, имела прозрачные стены. То есть, строго говоря, стены были непрозрачные – просто внутренняя поверхность стен представляла собой сплошной панорамный экран. И изнутри галерея выглядела как гигантский прозрачный бублик, зависший между звезд.
Капитана всегда раздражало, что на части экрана, обращенной к корме, где полагалось быть коридору и могучим тягам-станинам, телу «Форварда», беззаботно сияли звезды. В том числе родное наше солнышко. Отчего-то все время казалось, что рубка оторвалась от корабля и летит себе не пойми куда, в межзвездную пустоту, не в силах ни замедлиться, ни ускориться, ни даже сманеврировать.
Какой психолог это просмотрел? Его бы сюда, да после шестимесячного дежурства… В голос бы взвыл!
Едва миновали еще один шлюз, из галереи в рубку, капитан свернул налево. В сортир. Организм просыпался после долгой спячки. Маврин тактично покосился, и ушел собственно в рубку, где сразу же уселся у пульта фар-спикера.
Капитан вернулся спустя несколько минут.
– Вот! Вот! Глядите сами! – заорал Маврин, едва капитан вошел в круглый, как монета, зал. Мозг «Форварда», если угодно. Самое главное помещение на звездолете.
Но капитан первым делом взглянул, конечно, на диаграммер. Алая точка сместилась, но не так далеко, как он ожидал. Конечно, ведь разбудили его раньше, чем предполагалось…
На рисунок звезд капитан взглянул еще в галерее. На знакомые до отвращения очертания созвездий.
– Глядите! Опять принимает! – не унимался Маврин.
Приемник фар-спикера мигал глазком индикатора. Он действительно что-то умудрялся выловить из окружающего эфира. Немного – всего шестьдесят четыре символа. Шестьдесят четыре байта. Одну-единственную строку. Остальное обрезал странный и неразгаданный пока закон фар-связи в режимах пульсации.

форвард прекратите пульсацию экстренно объяснения после земля

Шестьдесят один символ и три пустых в конце.
Капитан тупо глядел на монитор. До сих пор он не мог поверить, до сих пор надеялся, что все как-нибудь просто и естественно объяснится, что все окажется не более чем неожиданным и приятным приключением, отвлекающим от рутины нескончаемого полета к Сальсапарелле.
Но все оказалось не так. Маврин ничего не напутал и ничего не приплел. Ничего ему не померещилось, и он не сошел с ума. Хотя оставался шанс, что они оба сошли с ума и что у них сходный горячечный бред.
До завершения очередной, семнадцатой, пульсации оставалось еще полтора месяца. Потом – короткое пребывание в обычном пространстве, придирчиво-тщательная ориентировка, расчеты – и очередной прыжок за подкладку мироздания, когда четырнадцатикилометровый корабль-песчинка замирает посреди бесконечного ничто и только далекие и равнодушные звезды видны из-за подкладки. Вблизи же не видно ничего. Да и нет ничего вблизи, кроме осколков пространства.
Но кто тогда посылает сигнал? Осколки пространства?
Капитан с трудом подавил желание длинно выругаться.
– Надо тормозить! – без обиняков сказал Маврин. – А, капитан? Раз ответить не сумеем – тормозить надо.
«Дьявол! – подумал капитан. – Представляю, что начнется, когда придет Самарин, штатный циник восьмой звездной!»
Капитан наперед знал, что тот скажет, потому что Самарин уже тысячу раз говорил это. При всех. Еще на Земле, перед стартом.
Что они не долетят до Сальсапареллы. Что за годы полета на Земле пройдет уйма времени – и люди научатся прыгать к звездам. Прыгать, а не тащиться годами. И что все их мучения окажутся напрасными.
Капитан знал даже, какие именно слова скажет Самарин. Способ быстрого полета к звездам он назовет тирьямпампацией. Он будет говорить о музее Самарина в Вологде, сплошь мемориальных досках и о рогатом шлеме, который, якобы, носил Самарин в детстве. И о нехороших ассоциациях, связанных с бюро Вечной Памяти. И о моложавых потомках еще что-то скажет. А участников восьмой звездной назовет перестарками.
– То-то Самарин раздухарится, – проворчал Маврин, косясь на капитана.
Капитан слабо пошевелился.
– Мысли ты, что ли, читаешь?
– Только учусь, – отозвался Маврин с неожиданной тоской в голосе. – Капитан, неужели он прав?
– Как видишь, не совсем, – капитан пожал плечами. – Он прогнозировал веселье по возвращении из полета, а потомки, похоже, оказались гуманнее. Они решили предупредить нас еще по пути туда.
– Предупредить? – не понял Маврин.
– Предупредить, – холодно пояснил капитан. – Что Сальсапарелла давно изучена, что они туда летают на уик-энд и что там теперь искусственная планета-курорт размером с Юпитер. Или как там в книге-то?
– А-а-а, – дошло до Маврина. – И на том спасибо. Сколько лет мы сэкономим? Шестьдесят, что ли?
– Около того, – отозвался капитан. Мрачно отозвался. Очень мрачно.
– Зося не выдержит, – вздохнул Маврин. – Столько лет коту под хвост? Нет, точно не выдержит.

форвард прекратите пульсацию экстренно объяснения после земля

– Буди экипаж, – устало сказал капитан и поднял глаза на Маврина. – Слушай, где ты коньяк прячешь?
Маврин покраснел.
– Вы действительно знали?
– Сережа, в моем экипаже идиотов нет. Просто мой коньяк нашел Шапиро и, конечно же, выдул. А в каюту идти мне лень.
Маврин вздохнул и полез под кресло, в зип фар-спикера. Извлек початую бутылку «Юбилейного», сбегал на кухню и притащил пару стаканов. Дунул в них зачем-то, налил на два пальца каждому.
– Может, еще и бутербродики сообразишь? – попросил капитан. – Чес-слово, шевелиться не хочется… Ноги дрожат.
– Момент, Михалыч! – Маврин засуетился, поставил стакан с коньяком на пульт, отпихнул ногой раскрытый чемоданчик зипа и вскочил.
– Побудку-то все-таки включи. Время идет… – проворчал капитан.
Маврин торопливо заколотил по клавишам дежурного терминала. В полутора километрах отсюда вспыхнул ослепительный свет, выдергивая медблок из темноты, зацокали диагностеры, поднялись колпаки камер гиперсна. Пятеро звездолетчиков начали двухчасовой путь от небытия к жизни. А Маврин зайцем ускакал на кухню и чем-то там зашуршал, чем-то зазвенел. Там Маврин чувствовал себя хозяином. Почти как за пультом фар-спикера.
– Кстати, – спросил капитан, повысив голос. – А где Маша?
– Спит! – прокричал Маврин с кухни, заглушая ровное гудение микроволновки. – Я на нее наорал, и она обиделась. Неделю уже.
– В смысле – гиперспит? – удивился капитан; одним глотком выпил коньяк и болезненно поморщился. – Осел ты, Серега. Разве можно так с женщинами?
Маврин виновато шмыгнул носом, опять громче микроволновки.
«Гиперспать», – это слово Маша же и изобрела. «Пойду-ка я погиперсплю…» Остальные на «Форварде» радостно подхватили это громоздкое словечко и употребляли его к месту и не к месту.
Маврин вернулся с подносом; увидел, что стакан капитана пуст и вновь плеснул на два пальца «Юбилейного».
– Между прочим, – едко сказал капитан – коньяк принято пить из бокалов. Пузатых таких бокалов, – он показал каких. – На кухне в шкафу стоят, мог бы и отыскать. А ты – как студент, из гранчака.
Глаза у Маврина сделались наполовину виноватыми, наполовину озорными; сочетание было на редкость забавным. Капитан даже фыркнул. От выпитого коньяка по жилам растекалось приятное тепло и отступала противная пустота в груди.
Пустота, порожденная боязнью, что Самарин окажется прав. Что дело, которому они посвятили всю жизнь, уже сделано другими людьми, сделано лучше, проще и надежнее.
И что они вернутся на чужую Землю, Землю будущего века, вернутся в качестве живых ископаемых, в качестве беспомощных экспонатов исторического музея.
Они чокнулись и выпили – капитан восьмой звездной Виктор Сперанский и кибернетист восьмой звездной Сергей Маврин. Выпили и взяли по бутерброду с изящного, разрисованного диковинными цветами, подноса.
– Кстати, – сказал Маврин с набитым ртом. – А пульсацию прервать? Время-то идет, как вы изволили выразиться…
– Не раньше, чем проснутся остальные и мы обсудим этот вопрос, – спокойно отозвался капитан. Так спокойно, что Маврин даже жевать перестал.
– То есть – обсудим? Вы же капитан!
– А вдруг я сумасшедший капитан? А? – спросил Виктор, стараясь говорить спокойно. – А ты – сумасшедший кибернетист-связист-дежурный?
Маврин только глазами недоуменно хлопал. Капитан развивал тему:
– Вдруг это просто галлюцинация двух сумасшедших звездолетчиков? Навеянная, скажем, бутылочкой-другой «Юбилейного»?
Маврин немного обиделся:
– Я сегодня не пил… А даже если и пью иногда, то уж не до галлюцинаций… К тому же сходных галлюцинаций у разных людей, по-моему, не бывает.
– Много ты знаешь о галлюцинациях, – проворчал капитан. – Вот придут все, тогда и поглядим. Одинаковые галлюцинации сразу у восьмерых – вот это действительно маловероятно. А у двоих…
Капитан неопределенно пошевелил пальцами.
– Да ты наливай, наливай, – добавил он негромко.
Маврин подчеркнуто четким движением взялся за бутылку.
Коньяк они допили. Бутерброды доели. Промолчали минут пятнадцать, и тут шлюз тихо пропел, открываясь. Вошел Герман Шапиро, физик, химик… и обладатель еще дюжины специальностей, как это принято у звездолетчиков. Велосипед Герман зачем-то протащил сквозь шлюз и прислонил к стене рядом с дверью в кухню.
– Что случилось? – ровным голосом спросил он и натолкнулся взглядом на бутылку из-под коньяка, по-прежнему стоящую на краю пульта. Брови Германа поползли на лоб.
– Да, вот, – небрежно сказал капитан. – Кто-то мой коньяк спил, пришлось Серегу раскручивать. Ты не знаешь – кто?
Шапиро замялся. Кончик носа у него предательски покраснел.
– Я думал, это коньяк Самарина…
– Самарин коньяк в библиотеке прячет, – сообщил Маврин со знанием дела. – На второй полке, слева. За «Железной башней» Строгова. Она как раз толщиной с бутылку, и высотой тоже.
Шапиро мельком взглянул на диаграммер и вздохнул.
– Так что случилось-то?
– Полюбуйся на фар-спикер, – посоветовал Маврин.
Единственная строка все еще тлела в кубе монитора. Шапиро взглянул и насупился.
– Что это еще за новости?
– Это значит, – жестко сказал капитан, – что Самарин, кажется, прав.
Шапиро не успел ответить – снова пропел шлюз и в рубку ворвался расхристанный, как всегда, Леша Самарин. Комбинезон у него был застегнут косо и не на все пуговицы, ботинки – не зашнурованы, а кепка надета задом наперед. Он единственный из экипажа носил кепку – никто не знал, зачем или почему. Может быть, мерз?
– Что Самарин? Что Самарин? Самарин всегда прав!
Он задержал взгляд на диаграммере.
– Ух! Всего-то! Я думал, дальше отползли. Какое число сегодня? Я часы забыл. И месяц какой заодно?
– Десятое апреля, – не задумываясь, ответил Маврин.
– Девчата где? – осведомился капитан.
Самарин пожал плечами:
– Прихорашиваются, где же им быть? Это мы, балбесы, чуть гиперпроснулись – и в рубку…
Самарин улыбнулся, но тут взгляд его упал на монитор фар-спикера и улыбка медленно сползла с его губ.
– Да, – сказал капитан. – Похоже, мы-таки дождались.
Он внимательно глядел на Самарина, и Серега Маврин внимательно глядел на Самарина, и невозмутимый Шапиро тоже. А Самарин, штатный циник «Форварда» вдруг впервые за много лет полета стал растерянным – у него даже губы задрожали. Он молчал. И продолжал неотрывно глядеть на единственную строку на мониторе.
– Леша, а Леша? – ласково сказал умница Шапиро. – Где ты прячешь коньяк? А то кэп с Серегой все выпили…
Капитан мрачно пропел панихиду экспедиционной дисциплине. Про себя пропел, конечно, не в голос.
– Коньяк? – отозвался Самарин нетвердо. – В библиотеке… Сейчас принесу…
И он уныло поплелся к шлюзу. Его бутылка оказалась непочатой.
Они приканчивали ее, когда вошли девчата – все как одна свежие, подтянутые и благоухающие.
– Привет, звездные волки! – радостно поздоровалась Марина, жена капитана. Увидев тару с коньяком и без, она удивленно округлила глаза.
– Ничего себе! Пьянка на рабочем месте? Мы что, уже прилетели? Досрочно?
– Вот именно, – буркнул Самарин. – Прилетели.
Самарин снова становился циником. Жена его, Тамара, мельком взглянув на диаграммер, немедленно принялась по-людски застегивать и одергивать его комбинезон, и тихо что-то выговаривала ему.
– Фар-спикер принял сообщение, – официальным тоном объявил капитан. – Попрошу ознакомиться и высказаться.
Для ознакомиться понадобилось меньше минуты.
– Значит ли это, – вздрагивающим голосом спросила Зося Симушкевич, жена Германа, – что наш полет досрочно завершен по сценарию Алексея?
– По форсированному сценарию Алексея, – поправил Самарин.
Зося повернулась к нему.
– По форсированному сценарию Алексея, – согласилась она и вопросительно поглядела на капитана.
Капитан почему-то обрадовался возвращению Самарина в роль штатного циника. Самарин с дрожащими губами нравился ему куда меньше – как капитану восьмой звездной. А вот как человеку… Впрочем, вздор! Ты – капитан, Виктор. Сейчас ты капитан, и отвечаешь за них всех. В том числе за собственную жену.
– Ребята, – сказал капитан терпеливо. – Я знаю не больше вашего. Я видел ту же строку на мониторе, что и вы. А Сережа Маврин ее принял – только и всего. Я сижу здесь, – капитан взглянул на часы, – уже полтора часа. И полтора часа пью коньяк. Потому что боюсь: все окажется именно так, как расписывал Самарин, и нам ничего не остается, как вернуться на Землю средствами наших далеких потомков и вместо того, чтобы стать первоисследователями одной из звезд, сделаться историческим курьезом эпохи досветовых полетов. У нас есть два пути. Путь первый: плюнуть на все и не прерывать пульсацию. И, скорее всего, стать курьезом, бессильным в своем упрямстве и упрямым в своем бессилии. И путь второй: замедлиться и узнать в чем дело.
– Вдруг окажется, что все не так уж плохо, – вставил Шапиро. – Вдруг они просто догнали нас, потому что научились летать немного быстрее. И хотят просто сэкономить нам пару лет.
Самарин поразмыслил и немедленно возразил:
– А если окажется, что это какие-то необъяснимые глюки фарспикера? Тогда мы потеряем несколько лет на прерванной пульсации.
Все невольно взглянули на Маврина, повелителя пульс-связи.
– Ну, – спросила Маша, простив, наверное, уже своего непутевого мужа. – Могут у твоей шарманки случиться глюки?
Маврин неопределенно пожал плечами:
– До сих пор не случались. Но кто поручится?
Некоторое время все переглядывались.
– Я с трудом могу представить себе человека, который в подобной ситуации протестовал бы против решения замедлиться и выяснить, в чем дело, – осторожно сказала Марина и украдкой переглянулась с мужем. Капитан мысленно поблагодарил ее.
– Я тоже, – присоединился Шапиро.
– Два, – подытожил капитан. – Точнее три, я тоже за остановку. Остальные? Я не тороплю. Можете подумать.
– Что тут думать! – воскликнул Маврин. – Я чуть сразу не остановил пульсацию. Но потом все-таки решил посоветоваться с нашим уважаемым капитаном! – Маврин картинно поклонился в сторону Виктора.
– Спасибо, – серьезно сказал капитан. – Уважил!
Зося мучительно улыбнулась. Именно мучительно. Капитан тотчас пожалел, что решился шутить в такой неприятной ситуации.
– Ну что, Зося? – участливо спросила Маша. – Просоединимся к мужьям? Не допустим в семьях разногласий?
Зося зябко передернула плечами.
Капитан хотел сказать: «Итак?», но вспомнил, что пообещал никого не торопить.
– Да что там, капитан, – взмахнул рукой Самарин. – Верти рубильник. Лучше быть неудачниками, чем идиотами.
– Есть возражающие? – осведомился капитан, прикрыв глаза. Ответом ему была мертвая тишина.
Капитан выждал добрую минуту.
– Маврин, – скомандовал он потом. – Ты дежурный. Приказываю: ввести программу на прерывание пульсации.
И на душе сразу стало легче. Все. Решение принято… а там, хоть в омут головой. Это легче, чем стоять на бережку и мучительно выбирать: прыгать? Не прыгать?
Только бы вода оказалась не слишком холодной.
– Мальчики, – тихо спросила жена капитана. – А мне коньяку нальете? Немножко…
– Попроси Серегу, – невозмутимо посоветовал Шапиро. – Он ведь дежурный. Или даже нет – не попроси, прикажи.
Марина улыбнулась. Натянуто, напряженно, но улыбнулась.
И капитан в который раз порадовался, что ему достался хороший экипаж.
Лучший.

* * *

Возвращение из-за подкладки мироздания в обычный космос всегда проходило незаметно. В какой-то момент пространство за кормой «Форварда» просто перестало сминаться и крошиться, скорость стала просто скоростью, не дотягивающей до светового барьера процентов десяти, и продолжала стремительно падать. Система искусственной гравитации работала теперь в режиме компенсации, гасила перегрузки отрицательного ускорения. Запустилась вся аппаратура обычной ориентировки; Маврин, сидя в кресле дежурного, обшаривал мегаметры окрестного пространства. Искал тех, кто отправил те самые шестьдесят четыре байта. Строку, которая одним махом убила восьмую звездную.
– Вот он! – выдохнул Маврин, на миг прекратив яростно колотить по клавиатуре. Локатор высвечивал на экране крошечную точку. Пылинку. – Какой крохотный!
Вскоре точек стало две – их встречал даже не один корабль.
«Надо же, экая помпа! – подумал капитан с раздражением. – Целых два корабля!»
– Давай связь, что ли… – поторопил он Маврина. Хотелось побыстрее покончить со всем. Выслушать заранее известные слова и понуро идти собирать вещички.
«Интересно, – отстраненно подумал капитан, – а что станет с «Форвардом»? Как они его назад к Земле гнать будут? Или бросят здесь? Вряд ли бросят, все-таки бездна труда в него вгрохана. Сколько оборудования, сколько сырья… Хотя все оборудование, понятно, устарело, причем безнадежно. Что до сырья… Наверное, потомки изобрели какой-нибудь синтез. Не смирятся же они с недостатком сырья? А сырья всегда не хватает…»
Капитан потряс головой, отгоняя назойливые и никчемные мысли.
В тот же миг ожил экран перед пультом – установилась связь. На них взглянул потомок. Очень, надо сказать, моложавый потомок, на вид ему трудно было дать больше двадцати лет. Капитан невольно покосился на Самарина.
Самарин был мрачен, но глядел на потомка с неприкрытым интересом.
– Сейчас нам расскажут о легенных ускорениях, к которым нам не следовало прибегать, а мы, тем не менее, прибегли… – буркнул он. Капитан с неодобрением на Самарина покосился, но тот умолк, и капитан ничего не стал говорить.
– Фу-у! – облегченно выдохнул потомок. – Наконец-то! Четвертый день за вами гоняемся…
У капитана что-то оборвалось внутри. Четвертый день. М-да. Они уродовались в этом гигантском металлическом гробу годы. Двадцать лет в общей сложности.
И – «четвертый день». Масштаб просто убил капитана. Уничтожил на месте. Распылил и развеял по всему космосу.
Можно было готовиться к участи музейного экспоната.
Потомок улыбался. Открыто и дружелюбно. Он ничего не понимал, наверное. Кому в двадцать лет доводилось пережить крушение мечты?
– Здравствуйте, восьмая звездная! Для вас есть хорошие новости!
– Не сомневаемся, – ядовито ответствовал Самарин. – А какие именно?
Потомок подобрался, принял официальный вид и заявил:
– Говорит Тарас Вознюк, курсант школы космогации. Малый поисковик «Клен сто семь». Первым делом: ваше локальное время? С момента старта?
– Виктор Сперанский, капитан восьмой звездной. Бортовое время: двадцать первый год, сто двадцать шестые сутки полета, время – семь тридцать… уже тридцать одна.
Вышло чересчур сухо; капитан вдруг подумал, что зря он так. Ведь этот паренек ни в чем не виноват.
Другое странно. Все-таки капитан надеялся, что разговаривать с ними будет кто-нибудь из правительства, из космического ведомства, наконец. А тут – какой-то веснушчатый кадет…
Странно. Очень странно.
– Ага… Понятно, – протянул Тарас, кивая. – Жаль, вчера мы не перехватили вас на входе в пульсацию. Вы года три лишних потеряли…
Тут кадета кто-то, похоже, пихнул в бок. Он повернул голову и переглянулся с кем-то за обрезом экрана.
Самарин с леденящей душу вежливостью осведомился:
– А нам позволено будет поинтересоваться – какой год сейчас на Земле? Или никаких вопросов – сразу в карантин?
– Карантина не будет, – так же вежливо ответил Тарас. – А на Земле сейчас две тысячи триста сорок второй год, июль, двадцатые числа. Плюс-минус два-три дня, я не уточнял девиацию. Теперь полеты и время связаны не так, как раньше, вы, наверное, уже догадались.
– Несомненно, догадались, – процедил Самарин. – Ты давай, давай рассказывай кадет. Об участи нашей неизбежной. Сразу нас на помойку выбросят или сначала историкам отдадут?
– Самарин! – жестко предупредил капитан. – Полегче!
Самарин вздохнул. «Вряд ли он угомонится», – подумал капитан с безнадегой. Но кадета, похоже, смутить было трудно.
– Как вы уже поняли, на Земле выполняется программа перехвата звездных экспедиций на досветовиках. Мы пришли за вами, восьмая. Виктор Михайлович, я представляю ваши чувства, но поверьте: все обстоит совсем иначе, чем вы думаете. Конечно, полет «Форварда» будет прерван, потому что досветовики себя изжили и ломиться к Сальсапарелле еще двадцать лет нет никакого смысла. Я не знаю, чего вы ожидали – первым делом психологов или земных лидеров, знаю только, что не меня вы ожидали увидеть и услышать, не курсанта-практиканта. Незачем вам психологи, ничего страшного не произошло и не произойдет, мы все работаем и будем продолжать работать, каждый будет заниматься своим делом…
К удивлению капитана, никто Тараса Вознюка не перебивал, даже Самарин. Все слушали. Затаив дыхание.
– И вы продолжите свое дело, просто немного поменялись условия. Только и всего. Поговорить, конечно, надо, и не следует воображать, что разговор предстоит особенно долгий. Но, полагаю, вы не станете возражать, если мы поговорим живьем? Гасите скорость до стыковочной, к вам сейчас подойдет «Февраль» – это парный звездолет, и «Форвардом» займутся специалисты-шаттехники, он свое отслужил. Вы погрузитесь на «Февраль», пройдете курс реабилитации и продолжите экспедицию. Все в порядке.
Тарас просто обязан был сейчас улыбнуться. И он улыбнулся.
– Простите, – переспросил Шапиро с легким недоумением. – Что значит – продолжим экспедицию? Нас что – не снимают? Мы еще на что-то годны, по-вашему? Или на Земле все годы после нашего старта прогресс стоял на месте?
– Нет, не стоял, и наша встреча лучшее тому подтверждение. Решен вопрос межзвездных перелетов, как нетрудно догадаться. У Сальсапареллы будете через две недели, как раз реабилитацию успеете пройти. Техническую реабилитацию, вы ведь все специалисты, и соответственно вам нужно скорректировать профессиональные навыки в свете современной науки. Современной нам. Надеюсь, вы понимаете, что наука с момента вашего старта несколько продвинулась?
– И что, кто-нибудь полагает, что нас можно переучить? – недоверчиво протянул Самарин. Яда в его голосе уже не было. Испарился. Остались удивление и некоторая растерянность.
– Не полагает, а точно знает. Методика отработана. А чтобы было понятнее, знайте: перед вами человек, который снял с трассы четыре звездных. Вы – пятые.
Тарас говорил не без гордости, но капитана мало интересовали достижения кадета. Другое его интересовало.
– Пятые? А кого уже сняли?
– Я снимал десятую, двадцать седьмую, тридцать седьмую и сорок четвертую.
– Десятую? Которую вел Харченко?
– Нет, – помотал головой Тарас. – Харченко повел двенадцатую. Спустя девять лет после вашего старта.
К тому моменту «Форвард» уже разогнался и утратил связь с Землей. Значит, что-то изменилось, и Харченко не попал в десятую. «Впрочем – о чем я? Отвлекаюсь…» – подумал капитан.
– А что, – осторожно поинтересовался Маврин. – Сальсапарелла еще не изучена?
Тарас помотал головой, так что рыжая его шевелюра заволновалась, как трава на ветру.
– Нет, конечно. Когда? Мы строим новые звездолеты всего четыре года, и первая программа, которую утвердили к выполнению в совете космогации, – это программа снятия звездных экспедиций с досветовых кораблей. К тому же на Земле не хватает космонавтов. Они все в космосе, в звездных. Я курсант, и первый выпуск в нашей школе только в этом году. Через пару месяцев. Собственно, я буду в первом выпуске, а сейчас у курсантов практика. Очень интересная практика!
Тарас расплылся в улыбке.
– И, кстати, – добавил он вскользь. – Никто не строил у Сальсапареллы искусственных планет, а в Вологде не создавал музея. И бюро Вечной Памяти у нас нет.
Восьмая звездная пораженно замерла. Восьмая звездная затаила дыхание, так что стало отчетливо слышно тикание сильдокорректора. Семеро из восьмой звездной дружно поглядели на ошеломленного Самарина, а ошеломленный Самарин – на своих коллег.
А Тарас громко и заливисто расхохотался. И пояснил:
– Нет, не думайте, что мы научились читать мысли. Просто все космонавты очень любят эту книгу. И десятая, и двадцать седьмая, и сорок четвертая.
И мы ее тоже любим. Не слишком странно, правда ведь?

© 9–10 октября 1997 
Москва